Читаем Багдадский вор полностью

Что же касается местных, то первым подозревать нашего героя начал всё тот же Ходжа Насреддин. Он случайно обратил внимание на то, что Лёва не творит каждодневные намазы, не знает, как надо вести себя в мечети, и говорит порой такое и таким цветистым восточным языком… Намаз, между прочим, совершается минимум дважды в день. А особо праведные мусульмане вообще молятся по пять раз, ибо так установлено Кораном. Оболенский и в самом деле даже близко не представлял себе, что и как он должен делать. Подсмотрев пару раз, как совершал вечернюю и утреннюю молитвы старый дедушка Хайям, он запомнил примерный порядок действий. Но вот повторить тот же текст, да ещё на древнеарабском, увы… Поэтому слова он добавлял свои, и мусульманский намаз по Оболенскому звучал примерно так: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидёт царствие Твое…» Насреддина по первому разу едва кондрашка не хватил! А как насчёт ритуального омовения? Да нигде на свете «тахарат» не делают с фырканьем, хрюканьем и мытьём себя под мышками… Потом, молодой Багдадский вор никак не мог уловить всех тонкостей религиозного этикета. Ну, например, что встреченному на пути мулле или муфтию надо низко кланяться, пытаясь поцеловать край его одежд, а не панибратски жать руку. И оборванных дервишей гнать в шею не положено, они святые люди, просят – дай, а не то Аллах накажет. (Оболенский давал… редко, когда уж очень доставали, но как давал! Многие дервиши уходили потом в горы практиковаться в боевых искусствах, чтобы когда-нибудь встретиться и отомстить…)

И в жестокий восточный ритуал шахсей-вахсей вмешиваться не надо. А то вот прямо сегодня, когда крал на базаре вино для аль-Дюбины, увидал человека, хлещущего себя плетью по обнажённой спине. Глаза безумные, камча уже мокрая от крови, сам шатается и всё бормочет что-то религиозное… Добрая душа, Оболенский подхватил мужичка, плеть отобрал и выбросил, а на исхлестанную спину вылил полбанки розового масла, стыренного тут же поблизости. Что началось!.. Когда подоспели прочие самоистязающиеся, первый мазохист, рыдая от обиды, тыкал пальцем в сторону «избавителя» – Лёву едва не прибили! Он-то потом рассказывал друзьям об этом со смехом, но сомнения Ходжи только крепли – его друг какой-то не такой, не сплошь мусульманский…

Однако вернёмся к описываемым нами событиям. Мы остановились на том, что в дом-лавку-хибару-сарай-палатку башмачника Ахмеда вошла сводная сестра его возлюбленной – Ирида Епифенди.

– Есть Бог на свете, – глубокомысленно порешили соучастники, церемонно пожимая друг другу руки, а в их глазах вспыхнул здоровый охотничий азарт истинного мужчины. Стоящая перед ними девчушка лет восемнадцати была изумительно хороша: ярко-рыжие от хны волосы, изумрудно-зелёные глаза, точёный носик с горбинкой, чуть жеманные губки и стройная спортивная фигурка в ярком костюме уличной танцовщицы.

– Моя возлюбленная сестричка. – Аль-Дюбина встала с башмачника, покровительственно приобняв родственницу за плечи. – Подрабатывает на жизнь танцами и показывает фокусы, а я иногда слежу, чтоб её не обижали.

– Неужели бывали прецеденты? – деланно удивился Лев. Девушка была настолько мила, что её хотелось защищать здесь же и сейчас, причём не важно от чего.

– Претенденты?! – не поняла могучая Ирида, а её тёзка, покраснев, опустила глазки. – Да какие там претенденты… О законном браке по Шариату никто и думать не хочет, а вот затащить к себе в шатёр уличную танцовщицу многие считают единственно правильным… Скоты!

– Невежи! – поддержал Ходжа.

– Хамьё! – уверенно добавил Оболенский, и все обернулись в сторону Ахмеда, ожидая его реакции.

Вопреки всеобщим чаяниям, башмачник вдруг предложил нужное и своевременное решение:

– Давайте лучше выпьем за двух самых прекрасных звёзд Востока, двух самых добродетельных и замечательных девиц из всех, когда-либо носивших гордое имя Ириды!