И вот были мы на работе, там я приготовил такие рогатины, чтобы ими поднять проволоку, первый ряд которой был прибит к земле. Рогатины надо было установить, чтобы свободно проползти под проволокой и переползти всю контрольную полосу.

Обнесенный проволокой двор имел прямоугольную форму, по углам стояли вышки, а вдоль сторон ходили часовые, по двое с каждой стороны. Ходить они начинали от углов, шли навстречу друг другу — сошлись, поговорили и разошлись. Опять все заново повторяют.

Я изучил эту систему охраны, рассказал Петру, как надо делать каждый шаг, все рассчитал. Предупредил его, что не надо торопиться, чтобы не зацепиться нигде за проволоку.

И вот мы легли спать, людей вокруг — тысячи. Лежат, бедные, прямо на земле... Да тогда мы уж привыкшие к этому были... Петру сказал, что пойду первым. А он, мол, пойдет по моим следам. Ну, договорились.

На всякий случай сориентировал Петра по местности:

— Там, дальше за контрольной полосой, идет сад, а в дальнем его конце — забор. Перелез через забор — и ты на свободе. Там уж иди куда хочешь.

Ну так мы и сделали. Предварительно обменялись адресами, это для безопасности: если погибну я, то погибнешь и ты. Это связывало людей, заставляло помогать друг другу, а не предавать.

Ну, вроде, уже все. Так, пора. Немцы сошлись, поговорили и разошлись. Я подлез, поставил рогатины, сделал проход... Опять немцы сошлись, я залег, часовые поговорили и разошлись.

Только они разошлись, я уже хотел ползти вперед, а Петр — раз! — и полез первым. И мне пришлось задержаться — немцы опять пошли навстречу друг другу. Этот лагерь не очень большой был, там сойтись-разойтись — минута дела. Ну, думаю, перележу. Вот караульные опять сошлись — ава-ва, бала-вала...

На улице не очень темно было. Смотрю, Петр через сад переполз, дальше через забор перелез и скрылся. Тишина-а... Все! Я вижу, что Петр уже на свободе.

Теперь же надо мне. Меня всего колотит!

Когда тут вдруг овчарки залаяли — разводящий ведет смену караула. Ну доложили, поговорили... Новые караульные стают на посты и, чтоб вам пусто было, меняют тактику обхода территории. Теперь они начинают идти с середины пролета: один остается стоять на месте, а другой идет в угол, потом возвращается от угла и останавливается; начинает идти тот, что стоял посредине. Получилось, что теперь в середине каждой стороны все время стоит один немец.

И уже скоро утро. И я не смог проползти.

Начало светать. Немцы, конечно, поймут, что кто-то бежал. Но разве всех проверишь, если нас тысячи?»

Так и получилось, что друг Бориса Павловича бежал, а он остался, и пробыл в лагере еще 5 дней.

Отъезд из Крыма

И вот в конце августа 1942 года немцы отобрали советских военнопленных по какому-то им одним известному принципу (похоже, тут было больше пленных из командного состава), куда попал и Борис Павлович, погрузили в отдельный железнодорожный эшелон и отправили на северо-запад. В то направление вела только одна железнодорожная ветка — «Симферополь – Москва». А она шла через Славгород. Сам Бог приближал Бориса Павловича к дому и подталкивал к побегу.

Поезд мчался без остановки, мерно постукивая на стыках рельс. В холодных, скрипучих вагонах пленные надышали, накурили и вскоре стало жарко.

О том, что этот поезд пошел из Крыма не первым, а вторым, Борис Павлович узнал позже. Как оказалось, первыми повезли в основном рядовых солдат, а в их поезде были и офицеры. Впрочем, это могло и случайно так получиться.

В районе Славгорода кто-то из пленных с первого поезда совершил побег, зашел к Александре Сергеевне и сообщил, что ее сын жив. Он рассказал о травмах Бориса Павловича, о сотрясении мозга, о пребывании в плену, о самочувствии и выразил надежду, что скоро тот прибудет домой тайными тропами. Конечно, Александра Сергеевна назавтра же рассказала это Прасковье Яковлевне. А та — своим родителям. Как же так — в плену, да еще с контузией и травмами? Это сколько же он там настрадался...

Тесть с тещей озаботились не просто эмоционально, а деятельно.

— Ему нельзя будет оставаться дома, — мудро рассудил Яков Алексеевич. — Пока не прояснится обстановка, его надо спрятать подальше от глаз полиции.

И Яков Алексеевич принялся за дело. Назавтра он, вынужденно работавший на немцев, правдами-неправдами раздобыл мешок муки, погрузил на двуколку и помчался в глухой конец района. Он знал один хуторок, почти никому не известный, что стоял в распадке между холмами и насчитывал с десяток хат, жавшихся к разросшейся роще и прикрывающихся ею от случайного ока. Конечно, как бывший бригадир колхоза он знал не только свои угодья, но весь район, в том числе и этих людей. Там он договорился с надежной семьей, что привезет к ним человека, которого надо спрятать от немцев, подлечить. Те благодарили за муку и обещали помочь.

— Еды я вам еще подкину, — усмехнулся Яков Алексеевич. — Парня надо будет хорошо поставить на ноги.

Так что пока Борису Павловичу пришла пора бежать из плена, откуда он не чаял вырваться живым, дома для него уже все было подготовлено.