Читаем Багдад – Славгород полностью

«Едва мы отошли от места, где нас держали ночью, как старший конвоя, сержант, скомандовал остановиться — оказывается, он решил нас обыскать и забрать наши ценности. Ну не злыдень?! Какие ценности могли быть у пленных?

У меня был хороший складной нож и добротное, почти новое белье. Эти вещи мне никак нельзя было терять, без них я бы пропал в февральские морозы. Поэтому я не позволил себя обыскивать. Конечно, я рисковал тут же расстаться с жизнью, но... так получилось. Понимаешь, я видел, что немцы — это солдаты. А румыны — это сволочи, цыгане. Я считал ниже своего достоинства этой погани покоряться. Когда старший конвоя подошел ко мне, я тихо сказал ему по-румынски:

— Я из Кишинева, понял! Тронешь — тебя найдут, — он выкатил на меня глаза, но тут же отступил. Но по его взгляду я понял, что он может попытаться отомстить мне. Дорога-то длинная.

Остальные пленные молча покорились. Их ограбили и нас повели дальше.

Я тихо спросил у того, что шел рядом со мной, кто они такие. Ой, долго все рассказывать...

Итак, кто они... Это были попавшие в плен советские десантники. Их забрасывали на оккупированную территорию с самолетов для диверсионной работы. Но немцы, зная эту тактику, охотились за ними вовсю. Некоторые из десантников успевали выполнить задачу, а других немцы хватали прямо после приземления и тут же расстреливали, на месте.

А эти, что шагали со мной рядом, были из тех, что скрывались в горах. То ли они уйти к своим не успели, то ли у них были другие задания — не знаю. Немцы считали их партизанами. Поэтому не расстреляли, а вели в гестапо на допрос. Хотя были и настоящие партизаны, держащиеся отдельной группкой.

Ну ведут нас, значит. А этот старший конвоя все заходит ко мне то с одной стороны, то с другой, чтобы напугать меня и заставить бежать, а затем выстрелить мне в спину. Я его сразу понял! Нет, думаю, я даже под кустик ходить не буду — кустиком у меня будешь ты.

Потом он начал открыто угрожать:

— Я тебя, дерьмо, убью сейчас, — наверное, проверял меня, пойму я или нет, потому что говорил по-румынски.

— Хочешь живым остаться, отойди, — сказал я, понимая, что мне нельзя показывать страх, иначе он сам бояться перестанет.

Короче, держался я как мог. Ну, дошли мы.

Пригнали нас в Бахчисарай и сдали охране какого-то заводишка по производству мелких резиновых изделий, в том числе презервативов, если говорить точно. Там у них в подвале был ледник, укрытый соломой. А в другом конце ледника лежала сухая солома, запасная. Туда нас и бросили.

Ледник надежно закрывался, тем более, что он был на территории охраняемого объекта. Там уже были и другие пленники.

Держали нас в леднике 4-е дня, каждый день по одному выводя на допрос. Вызвали и меня. Спрашивают, где меня взяли, что я там делал... Ну, это я сказал, разведчики-то доложили это и без меня. Дальше спрашивают фамилии командиров. Я понимаю так, что мои дезертиры им это уже доложили, и гестаповцы просто проверяют меня. Что я мог им ответить, если даже фамилию командира дивизии не знал? Это они ее, думаю, знали! Я знал фамилии командира полка, командира батальона, командира роты, командира взвода — все! Больше я ничего не знал, я ведь был даже не пешкой в большой игре, а «пешкой во степи» — просто солдат.

Меня не били, мне не угрожали. Просто выслушали и сказали:

— Уходи, — а потом кому-то в сторону: — Nimm ihn zurück, — значит, отведите его назад.

Гестапо есть гестапо — 3 дня нам не давали ни есть ни пить. Ну, в качестве питья выручал лед, мы откалывали от него кусочки и сосали. А без еды было плохо, холодно. Мы зарывались в сухую солому и кое-как согревались.

На 4-е сутки вывели всех во двор, разделили — кого-то оставили ждать своей участи, в том числе и меня, а десантников и партизан повели на расстрел. Нас, пятеро оставшихся людей, отвели в помещение и хорошо накормили, вдоволь, а затем повезли в общий лагерь, в Симферополь, где сдали.

Да еще же как в лагерь сдали, в каком состоянии... Мы же были отощавшие, исхудавшие... ну, живые трупы. Не шутка — сколько настрадаться, сколько страха натерпеться... Да пройти 50 километров! А как я себя чувствовал морально? Представить трудно, что я передумал и что пережил. Из моих слов никто, никто не ощутит того, что я тогда ощущал, в какое я попал положение...

И лагеря я очень боялся, не скрою. Я понимал свое положение, понимал, что в лагере делается... Чтобы это выдержать, требовалось мужество. А откуда ему было взяться у меня, отощавшего, сильно избитого?

Если бы были свидетели произошедшего... Если бы были люди, способные засвидетельствовать правду, я бы так не мучился, не казнился бы, а нес бы свой крест со спокойной душой, мужественно. Понимаешь, честный человек тогда становится героем, когда знает, что друзья ему верят. Но если ты подозреваешь друзей в непонимании, тогда крылья тебя не поднимут...

Героем я не стал, однако сумел выжить, не запятнав себя ничем».