Читаем Багдад – Славгород полностью

С самыми благими намерениями, самым добросердечным образом Борис Павлович считал, что женой надо руководить, не спуская с нее глаз, что думать жене запрещается, и уж совсем преступно с ее стороны быть самостоятельной: проявлять инициативу и принимать решения.

Пока Прасковья Яковлевна была юной и во все глаза смотрела на своего экзотического избранника, впрочем, со многими славянскими добродетелями, ничто не нарушало гармонии между ними.

Но юные влюбленные не задумывались о том, люди взрослеют и укореняются в традициях своей крови, что различия между ними с годами будут все больше и больше проявляться. А так оно и получилось, что восточные принципы сосуществования полов, утвердившиеся в мире бедуинов и бабуинов, с годами оказывались чужеродными славянскому образу жизни, ибо они априори предполагали отсутствие в женщине знаний, опыта, а тем более образования. Будь славянки стерильны умом, тогда бы отношения, при которых мужчина выполняет роль тирана, вполне соответствовали бы раскладу сил, которого добивался Борис Павлович.

Но когда Прасковья Яковлевна окончила институт и получила знания, настойчиво проявляющиеся в ее поведении, Борис Павлович сначала растерялся. Он понял, что жена, обретя многие премудрости, словно божественный херувим, начинает подниматься над ним, а он остается пленником грубой материи и никогда не сумеет последовать за женой. Тут к нему начали приходить трусливые мысли о бегстве из брака и подленькие — о выборе более простой и покладистой спутницы, но...

Но, изведав чарующего общения с разбирающейся в литературе, начитанной женой, он уже не мог терпеть рядом безмозглых теток, пусть даже грудастых и пышных. И как только он это понял, так отлетели прочь мысли о разводе, и изобретательная его интуиция заметалась в поисках иного решения об удержании жены в узде. Нашел он, увы, не лучший для этого способ.

Это одна сторона вопроса об отношении Бориса Павловича к жене.

Вторым вопросом было вот что. Каждый из нас, как и всякий природный процесс, противоречив в своих началах. И чем ярче наши сильные стороны, чем привлекательнее положительные качества, тем соразмернее им и отрицательные черты, с которыми не хотят мириться окружающие, а подчас и мы сами, терзаемые ими. Если умолчать о них, об этих побудителях внутренней борьбы, то описание нашего героя получится схематичным, ходульным, однобоким. И только в полноте характеристик его живая сущность обретает объем и убедительную истинность.

Да, Борис Павлович был сложным, противоречивым, неоднозначным. Вот пример.

Он беззаветно любил свою страну, приютивший его народ, и подтвердил эту любовь поступками, изложенными в предыдущем повествовании. Так, несмотря на смертельную опасность, грозившую ему от властей, он, вырвавшись из плена, пришел именно домой, а не бежал куда-то прочь. Дальше: вопреки несправедливости, допущенной по отношению к нему, вопреки полученным от государства обидам Борис Павлович всячески стремился снова попасть в ряды Красной Армии, а затем, попав на фронт, бесстрашно шел на бой с врагом этого государства и этой власти. Он ненавидел советский строй, но постоянно проливал за него кровь, делая это сознательно и по доброй воле. Поразительные противоречия!

Не мог он никак перековать душу на социалистические идеалы, не признавал доминирования интересов общих, всенародных над личными. Но поступал как раз в соответствии с этими идеалами!

Ту же степень неоднозначности он демонстрировал и в личной жизни, в семье. Он был хорошим добытчиком, добросовестным кормильцем и при этом — крайне трудным мужем. О том, как тяжело с ним жилось Прасковье Яковлевне, можно писать отдельную книгу. Но остановимся на главном.

Суммируя взгляды на Бориса Павловича со всех сторон, мы придем к выводу, что он маялся самой несносной для брака дурью — патологической ревностью и мужским шовинизмом. Рассказывая о своих обидах на жену, о подозрениях в ее адрес, он, как и полагается больному женоненавистнику, плакал и ставил эти обиды выше собственной безопасности. Да разве можно было сравнивать страдания от смертельного приговора с терзаниями от придуманной неверности жены? Это смешно ставить на одну ступень даже в предположительных мыслях, а он и в преклонные годы плакал, рассказывая о тех своих переживаниях.

Ей-богу, даже если бы на самом деле его сомнения имели под собой почву, то и тогда они бы значили пренебрежимо мало по сравнению со смертельным приговором военного трибунала! Но для него это были вещи одного порядка.