Читаем Багаж полностью

Они сошлись на том, что просто соскучились друг по другу так, что совсем забыли про войну, на которую ему еще придется возвращаться. Но на самом деле это было не так — и у нее, и у него.

Когда он смеялся, была видна сбоку дыра между зубами. Но это выглядело лихо и задорно. Ей даже нравилось. Война сделала ее Йозефа еще привлекательнее. Вот представь себе!

Но в гости пришел и бургомистр, Готлиб. Он так сильно хлопнул Йозефа по плечу в знак приветствия, что Мария заметила в глазах мужа всплеск ярости, и она испугалась, что сейчас произойдет нечто такое, что она считала бы невозможным раньше, до того, как Йозеф ушел на войну. То, что он вспыльчив и может мгновенно разъяриться, она знала, но он никогда прежде не дрался. А вдруг он научился этому на войне. Но ничего такого не произошло. Итальянские войска хотя и понесли потери, говорил бургомистр, но по численности они, к сожалению, нас превосходят.

— Таково уж положение дел, ничего не попишешь, — сказал он.

Но больше этот вопрос не обсуждался.

Потом Мария видела из окна, как ее муж разговаривал с бургомистром на улице. Они говорят обо мне, сразу подумала она. Йозеф дал бургомистру какой-то сверток. Тоже, наверное, деньги, подумала Мария. На сей раз завернутые уже не в трусы. Ей было чем гордиться: ее муж даже на войне умел проворачивать какие-то делишки. Она вспомнила, как зять — муж сестры — однажды сказал ей: он, дескать удивляется, почему Йозеф не стал большим человеком. Сейчас Йозеф был одет в свой выходной костюм, она только сейчас обратила на это внимание. И засмеялась про себя: он надел свой выходной костюм в честь того, что их любовь посреди ночи и потом утром была хороша, как праздник. А теперь он осведомляется у бургомистра, была ли его жена ему верна. Допустим, бургомистр расскажет ему о госте из Ганновера и соврет, что встретил его в доме, да, в доме так рано утром, что поневоле спрашиваешь себя, уж не провел ли он здесь ночь. Допустим, бургомистр расскажет ему об этом — и что тогда? Йозеф, правда, явился с войны безоружным, но, может быть, в горах ему приходилось убивать итальянцев и голыми руками.

Бургомистр засунул сверток себе в карман, не взглянув на его содержимое. А Марии почудилось, что в свертке заключена вся ее стоимость. Ее цена. Столько следовало заплатить за то, что она была возвращена Йозефу в целости и сохранности. Ей было от этого и противно, и вместе с тем будило в ней чувство гордости.

Никто из семьи не хотел, чтобы отцу пришлось работать, ведь он приехал для того, чтобы отдохнуть. Но Йозеф делал все то же, что он обычно делал и до войны. Пошел в хлев. Похвалил Генриха. Маленький Вальтер вбежал в хлев вслед за ним, и отец посадил его верхом на лучшую корову. И все это в выходном костюме. Ей придется потом целый день этот костюм отчищать и три дня еще проветривать.

— А у вас на войне есть коровы? — спросил Вальтер.

— Лошади, — поправил Лоренц, и отец кивнул.

Еще раз пришел бургомистр, они вдвоем с Йозефом сели за стол поговорить. Насколько Мария поняла, речь шла о делишках. Может, и давеча во дворе у них тоже речь шла о делишках, а вовсе не о Марии. От бургомистра пахло шнапсом. Мария поставила им на стол угощение из приношений бургомистра. Молодое вино, сало, сыр. Потом она удалилась в спальню и принялась кроить и сметывать на живую нитку фланелевую рубашку. Которую Йозеф будет носить под жестким военным обмундированием. Она защитит его и от холода в горах. Ему это пойдет на пользу. И он будет вспоминать, как согревал свои ладони у нее между ног. Ведь он был ей в конце концов муж.

Тепло было только в кухне. Окна по утрам уже затягивались ледяными узорами, и, если нужно было выглянуть наружу, приходилось расцарапывать и отскребать иней.

Йозеф снова уехал на войну. Его вызвали уже через три дня. Обещали четыре дня, а дали только три. Шел снег. Мария смотрела ему вслед, когда он уходил вниз по дороге в деревню. Как будто маршировал прочь до самой Италии. На спине серый вещмешок, принадлежавший не ему, а кайзеру.

О том, что отец на войне отучился от ласки, мне рассказывала моя тетя Катэ. На людях он и раньше никогда не проявлял к детям нежности. А «на людях» начиналось, по его мнению, уже сразу за порогом. Хотя никто окрест не видит тебя и не слышит. Когда кто-то поднимался вверх по дороге из деревни, его было видно издалека еще за четверть часа до того, как ты сможешь услышать его голос или он сможет услышать твой оклик сверху. И тем не менее, как только отец выходил за дверь, прекращались всякие ласки, объятия и поцелуи, за дверью уже начиналось публичное пространство. Когда он пришел с войны, по рассказам тети Катэ, ласкам наступил конец и в доме. Она, Катарина, хотела обнять его и поцеловать, но он отстранился от нее и отодвинул от себя на расстояние вытянутых рук. Что было между мамой и папой в спальне, она, разумеется, не знала. Она сказала, что ей было обидно, когда отец не подпустил ее к себе. И между ней и отцом уже никогда не было так, как было до войны.