Тетя поздоровалась, и мы прошли по всему зданию, видели термометры, гигрометры, весы, часы…

— И это все? — спросила тетя.

— Да, это все, — ответил я.

— Тогда не понимаю… Не понимаю, с чего волноваться сестре? Он просто улучшил свое дело!

И сейчас же вернулась к маме, и они обе запальчиво заговорили в полголоса: “Плодовый сад!” повторяла тетя. — “Ты, деревня этакая! Не понимаешь, что это плодовый сад…”

Я сам не понимал, в чем дело, и почему мать наша не признает разных новшеств, которые вводит отец.

Действительно, вскоре заявился к нам и благочинный, поповская гроза, отец Игнатий, и ходил с отцом по саду, потом смотрел перевезенный дом, удивлялся, а отец приказал Михайлу положить две дюжины сидра батюшке в его тарантас.

“Ничего такого не вижу… Бог весть, чего наплели про тебя, — а получив еще несколько ящиков шафранных яблок, совсем размяк. — Боится у нас священство всего нового!.. Это тоже не так хорошо, чтоб…” — и с этими словами исчез в облаке пыли.

— Он было завел речь, что мне, как духовному лицу не надлежит "торговать яблоками", на что я сказал: “Иереи наши урожай благословляют? Пшеницу собирают? Потом что они с ней делают? А продают! Так почему же мне нельзя "яблоками торговать"?” — Развел руками и ответил: “А вот, отец Петр, не знаю…” Но главное-то — я ведь от них больше не завишу, веду собственное дело, а если служу, или приобщаю больных, так это всякий раз разрешает сам благочинный”[, как потом рассказывал отец.]

Я в те годы мало чего понимал, но уже знал, что мужики папу любят, но что начальство его не особенно ценит.

Позже мама говорила: “Его вообще мало кто понимал”.

Вероятно, это и было причиной разных его невзгод.

ЯБЛОКИ, ЯБЛОКИ…

Что произошло в мире за полвека? Где то, что нас радовало? И что за мир был полвека тому назад! Нет больше той прелести жизни, что ласкала сердце. Нет больше той милой радости, что напояла все. Нет нежности. Всюду видишь одну грубость. Взять хотя бы нашу жизнь, дом, яблоневый сад. Ведь теперь нигде такой благодати нет и не будет! Помню ясно, как сейчас, конец июля. Помню ветки, тяжело свисающие до земли, кудрявую листву, синее небо над ними, беловатые, розовые, румяные, желтоватые яблоки, так и стиснувшие друг друга, крепкие, полные сока, неистово, остро пахнущие, и желтую падалицу в траве, запах сена, гвоздики, петунии, мяты, канупера, дягиля… голова кружится! Птичий свист, гомон людей, воробьиный щебет, крик петухов, ржание коней и воркованье голубей, мычание телят, писк подросших цыплят, ленивый лай собаки… а в комнатах тихо, прохладно. Туда, в раскрытые окна, врывается волнами жара, вздымает занавески, гонит по полу цветные лоскутки, нитки. Утром мама шила мне новую рубашку к Спасу. Яблочный Спас уже завтра. И все во дворе и в доме пронизано яблочным духом. Куда ни пойди, всюду они, яблоки! В саду уже три дня как кипит работа: ставят и переставляют козла, кладут на них доски, укрепляют, а там уже бегут по ним девчата с корзинами, стремятся к медленно идущим среди деревьев возам, подают корзины. Ни одно яблоко не упало на землю, каждое бережно снято с ветки, положено в корзину. Потому-то наши яблоки сохраняются, не портятся раньше времени. То же, что упало на землю, или само оборвалось с дерева, пойдет в точило, на сидр. Их тоже, румяных и пахучих, немало.

Жара идет волнами. Жужжат надоедливо осы. Люди отмахиваются от них, вытирают лица, жадно пьют квас с ледника. Синее небо почти безоблачно, полно золотистых лучей, и только изредка виднеются сверкающие, жемчужные облачка. В этом небе, если смотреть вверх, кудрявятся ветки яблонь в желтых, беловатых, красноватых и зеленоватых яблоках. Возьмешь такое в руку, оно само хрустит. Но — нельзя, нельзя! Завтра Спас, тогда можно будет, а сегодня — никак нельзя… Хочется пить? Пей квас, а не то — бери прошлогоднего сидра бутылку. Его уже святили. Тогда как свежих яблок еще не святили. Можно выпить яблочного морса, к нему примешан прошлогодний сидр, сделанный после Спаса. Этих же яблок есть нельзя. Грех! И люди смотрят с жадностью на плоды, нюхают их, а в рот не берут. Крепка вера деревенская! Скушаешь свежего яблочка завтра…

“Ева ты, моя Евочка, не ешь до Спасова дня яблочка!” — нараспев говорят в саду бабы, перекладывая яблоки и посмеиваются, стыдливо прикрывая лицо рукавом.

Я не понимаю, почему они посмеиваются и спрашиваю Михайла конюха, но тот, сшивая какой-то ремень дратвой, сначала молчит, а потом отвечает: “А, баба ли, девка ли, все — дуры!” — и пожимает плечами. Однако отвечает неуверенно.

Во дворе кудахтает курица. Где-то пищит цыпленок. Я хожу в изнеможении, сжигаемый жарким солнцем, от воза к возу, смотрю во все глаза на краснобокие яблоки, а тронуть не смею. Как же? А что люди скажут?