Иван Наумов

Бабушка Мороз

Ноябрь, тридцатое

«Странные они, эти марсиане, — думал Боба. — Совсем на нас не похожи. Взять хотя бы верзилу Стейтона — больше на каторжника смахивает, чем на дипломата. Нос набок, взгляд цепкий, ему бы еще повязку на один глаз! Угрожающе, словно надсмотрщик, расхаживает за спиной у своих трусливых сотрудников московского и подмосковного происхождения. Так ведет себя овчарка, присматривающая за стадом».

Пока родители суетливо перекладывали бумажки перед лысоватым круглолицым служащим, Боба, скучая, глазел по сторонам. И пришел к выводу, что марсиане — это как раньше американцы и австралийцы — непонятно кто. Те тоже когда-то нацепили джинсы, клетчатые рубахи и широкополые шляпы и удивляли англичан да голландцев отсутствием манер. Эти такие же.

Весь последний год, когда стало ясно, что придется лететь, Боба смотрел и читал только вестерны, предвкушая приключения в недружелюбном новом мире. И пусть папа рассказывает кому другому про социальную политику и комфортные условия — ему даже мама не очень-то верит. Стены Бобиной спальни давно исчезли под голограммами прерий, диких быков, скачущих индейцев. Большую часть коллекции он нарисовал и оцифровал сам.

В помещении консульского отдела было душно и нервозно. До отлета «Фридома» оставалось меньше двух суток. Те, по чьим запросам еще не вышла виза, маялись в тесном зальчике ожидания, беспрестанно вскидываясь на звонок, приглашающий к окошку получения документов, хотя у каждого был на руках порядковый номер в очереди.

Бабушка замерла в неудобном казенном кресле, опираясь на трость, — слово «клюка» ей категорически не нравилось, — и Боба развлекался тем, что мысленно вплетал ей в волосы красивые орлиные перья, украшал щеки боевым узором, и постепенно бабушка превращалась в Сидящего Быка со старинной литографии.

Неожиданно отец начал спорить с человеком в окошке. Что-то неразборчиво объяснял, горбился, стараясь говорить прямо в узкую щель для документов, а мама только безуспешно дергала его за рукав. Несколько арабов, кучкой сбившиеся в дальнем углу, взирали на эту картину с суеверным ужасом.

«Почему они не хотят нас пускать на Марс? — удивлялся Боба. — Если на рекрутских плакатах пишут, что „Рай — не на Земле“, это еще ничего не значит. Что можно выяснять про нашу семью целых два месяца?»

Наконец отец добился какого-то компромисса — сразу выпрямил плечи, поправил волосы и быстро ушел вместе с мамой в боковую дверь, куда им указал круглолицый.

— Ба, хочешь водички?

Ольга Сергеевна усмехнулась:

— Предпочла бы винца, но твой папа перед полетом не разрешает.

— Так еще же два дня, — возразил Боба. Мальчик входил в возраст, когда жизненно необходимо противопоставить свое мнение опыту взрослых.

Бабушка ушла от дискуссии, снова замерев, как идол с острова Пасхи. Боба искоса разглядывал ее мутные и ясные одновременно глаза, пытаясь без замера подобрать подходящую палитру.

Вернулись отец и мама. Снова подошли к окну, отец опять согнулся — на этот раз, чтобы поставить еще несколько подписей. А потом, обернувшись, победно вскинул руку с увесистой стопкой разноформатных документов и четырьмя паспортами.

* * *

— Уверены? — спросил Стейтон, и Сегур, как всегда, внутренне сжался под тяжелым взглядом марсианина. — Теперь, конечно, спрашивать уже поздно. Вы уверены, что осечки не будет? Не стоит ли дать Паромщику какие-то дополнительные инструкции?

Сегур промокнул лоб большим несвежим платком в синий горошек.

— Мы, конечно, раньше только с одиночками работали, по понятным причинам. Но здесь особый случай, все проверили десять раз. Абсолютно асоциальная семейка.

Стейтон говорил по-русски как прибалт, лишь с намеком на акцент. По слухам, читал в подлиннике классику. Из спортивного интереса Сегур вворачивал в свою речь неожиданные обороты и следил — очень уж хотелось подловить начальника хоть разок.

Посольство Марсианской Демократии уже час как закончило прием посетителей, ушли уборщицы, сменилась охрана, и только в кабинете вице-консула Стейтона продолжалась работа. Длинные цепочки рабочих папок занимали несколько экранов. Десяток досье в бумажном виде лежал под локтем у наемного работника визового отдела Сегура.

— Начнем с бабки. Ольга Мороз. Детдомовская, но выбилась в люди. Даже в институт поступила. В двадцать два года в аварии получила травму. Двенадцать лет в параличе. Вылечили магнитотерапией, снова смогла ходить, но с тех пор на инвалидности. Кто-то над юродивой сжалился — в тридцать шесть родила ребеночка.

Стейтон, конечно, уже не раз слышал эту историю, почти знал «назубок» — забавный русизм! — но предпочел еще раз выслушать подчиненного, обдумать информацию, убедиться, что все действительно сделано правильно. Сегур порой бывал отвратителен, но всегда — эффективен и трезв в оценках.