Читаем Бабушка полностью

Дорогая моя Кристинка! Сто раз приветствую тебя и целую! О господи, да что в этом проку? Лучше б я один раз поцеловал тебя по-настоящему, чем тысячу раз на бумаге, но нас разделяют целых три мили и мы не можем прикоснуться друг к дружке. Я знаю, что ты все время думаешь: «Что-то сейчас поделывает мой Якуб? Каково ему приходится?» Дел у меня хватает, да что это за дела, когда тело трудится, а голова иным занята? Если б я был свободен, вон как Тонда Витков, мне бы военные порядки, может, и понравились; сотоварищи мои привыкают, и скоро все им тут легким покажется. Я тоже учусь и роптать не ропщу, но ничто мне здесь не мило; привыкнуть к новой жизни я не могу, все мне опостылело, и с каждым днем только хуже становится. От рассвета и до заката я думаю лишь о тебе, моя голубка, и о том, как порадовала бы меня хоть одна весточка от тебя, чтоб уверился я, что ты здорова. Когда я стою в карауле и вижу птиц, что летят в наши края, я всегда думаю – вот бы умели они говорить, вот бы смогли передать тебе мое послание… А лучше бы мне самому обернуться птахой, крохой-соловьем, да помчаться к тебе.

А что, Кристла, не говорила ли тебе чего бабушка Прошековых? О чем она думала, когда сказала, что разлука наша не будет долгой? Не знаешь? Я, когда мне совсем тошно, вспоминаю эти ее прощальные слова, и тогда ноша моя вроде как легче становится, будто сам Господь подает мне надежду, и я жду ее совета, жду, что она подскажет, как и что нам делать. Она ведь никогда не говорит попусту. Порадуй меня, пришли хотя бы несколько строчек, пускай их кто-нибудь за тебя напишет; пиши мне обо всем, слышишь? Успели вы управиться с сеном до дождей? И как идет жатва? Здесь уже тоже начали жать хлеб, и меня при виде жнецов, что идут на поле, так и подмывает бросить все и сбежать. Прошу тебя, не ходи на работы одна, я знаю, что любопытные будут донимать тебя расспросами, огорчат… Так не ходи одна; да еще этот мерзкий болтун, этот замковый писаришка…

– Ну вот еще, что он там себе навоображал? Неужто думает, будто я!.. – рассердилась Кристла, но тут же вернулась к письму: