Читаем Бабушка полностью

Остальные дети сказали, что и они пойдут, но Барунка объявила, что три мили пути им не осилить. Потом Вацлав хлестнул коней, и повозка направилась к мельнице, где была высажена Манчинка и где бабушка оставила для пани мамы несколько освященных веночков.

Когда они наконец добрались до дома, им навстречу выскочили огромными прыжками Султан и Тирл, которые себя не помнили от радости, что снова видят бабушку. Старушка же благодарила Бога за счастливое возвращение; она бы, конечно, предпочла пройтись пешком, чем ехать в повозке, запряженной горячими конями. А что, если понесут? Этак и шею сломать недолго.

Бетка и Ворша ожидали их в дверях.

– Ну, Вацлав, а где же ваш веночек? – спросила у кучера бойкая Бетка, едва бабушка с детьми вошла в дом.

– И-и, девонька, уж и не вспомню, где я его оставил! – усмехнулся Вацлав, разворачивая повозку к дороге.

– Не говори с ним, – потянула Бетку за рукав Ворша, – знаешь же, что он за языком даже в праздник не следит.

Вацлав со смехом стегнул лошадей и скоро скрылся из виду. Свежие веночки бабушка повесила в простенке между окнами, а прошлогодними «накормила Божий огонек».

IX

В бабушкиной комнатке – совсем как в саду, куда ни глянешь – повсюду розы, резеда, черемуха и другие цветы, да вдобавок еще и охапки дубовых листьев. Барунка и Манчинка вяжут букеты, а Цилка плетет огромный венок. На скамеечке у печки сидит Аделка с мальчиками и повторяет поздравительные стишки.

Сегодня канун праздника Иоанна Крестителя, а завтра – именины отца, знаменательный для всей семьи день. Пан Прошек имеет обыкновение отмечать именины вместе с друзьями: так уж повелось издавна. Поэтому все домашние хлопочут: Ворша моет и скребет пол, чтобы нигде не было ни пылинки, Бетка шпарит птицу, хозяйка дома печет пироги, а бабушка приглядывает и за тестом, и за печью, и за птицей – она нынче буквально нарасхват. Барунка попросила, чтобы бабушка прогнала Яна, потому что он ужасно мешает, а когда он ушел, Бетка и Ворша тут же принялись жаловаться, что мальчонка путается у них под ногами. Вилим хотел, чтобы бабушка его послушала, Аделка хватала ее за юбку, выпрашивая кусок пирога, а во дворе кудахтали куры, напоминая, что им уже пора на насест.

– О господи, не разорваться же мне! – причитала бедная старушка.

Тут раздался крик Ворши:

– Хозяин идет!

Свары прекращаются, хозяйка торопливо прячет то, что завтра станет сюрпризом, а бабушка велит детям:

– Смотрите не проболтайтесь отцу!

Пан Прошек входит во двор, дети выбегают ему навстречу, но когда отец, поздоровавшись с ними, обращается к матери, растерянно замирают на месте, не зная, чтó говорить можно, а чтó нельзя.

Наконец Аделка, любимица отца, все же приближается к нему и, подхваченная на руки, шепчет:

– А матушка и бабушка пекут пироги, завтра твой праздник.

– Ну погоди же, – перебивают ее братья, – достанется тебе за то, что проболталась!

И бегут жаловаться на сестренку матери.

Аделка вспыхивает, какое-то время безмолвно сидит на руках у отца, а потом принимается рыдать.

– Не плачь, – утешает ее пан Прошек, – я это знаю, знаю, что завтра мой праздник и что матушка печет пироги.

Аделка утирает рукавом слезы, но на мать, которую ведут мальчики, глядит все-таки со страхом. Однако родители на нее не сердятся и объясняют мальчикам, что Аделка никакой тайны не выдала. Тем не менее обязательство молчать так давит на троих младших ребят, что бедному отцу приходится не слышать, слыша, и не видеть, видя. За ужином Барунка то и дело шикает на них, чтобы они молчали, а Бетка потом еще и обзывает их со смехом «трещотками».

Наконец все сделано, все приготовлено, и комнаты наполняются ароматом свежеиспеченных пирогов. Дом засыпает. Слуги уже улеглись, но бабушке еще надо совершить свой ежевечерний обход. Она запирает кошек, заливает искры в печке, а потом, вспомнив, что днем топили печь еще и во дворе, идет на всякий случай проверить и ее.

Султан и Тирл сидят на скамье; при виде бабушки оба очень удивляются: в такое время она обычно не выходит, но она гладит их, и псы начинают увиваться вокруг нее.

– Что, мышей караулите, полуночники? Это можно, караульте, только мне не мешайте, – говорит она собакам, идя к косогору. Однако собаки не отстают.

Открыв дверцу печи, бабушка старательно ворошит кочергой пепел. Там нет ни искорки, и старушка, удовлетворенно закрыв дверцу, возвращается назад. Возле скамьи высится дуб; летом в его раскидистой кроне укрывается домашняя птица. Бабушка задирает голову, прислушивается… До нее доносятся писк и легкий шелест крыльев.

– Что, интересно, им снится… – говорит бабушка и идет дальше.

Но почему она остановилась посреди палисадника? Слушает соловьиное пение в кустах? Или негромкий грустный напев Викторки, сидящей у плотины? А может, бабушка засмотрелась на склон, усеянный десятками светлячков, этих живых звездочек?