Влажный песок, который я в тесто перемешиваю километрами, представляет единственную на земле сущность, которая отзывается на каждое моё движение, отмечает каждый мой вздох, хранит каждый отпечаток, как открытую рану.

И достаточно быстрого взгляда назад – ни одного следА не осталось.

ВСЁ СМЫЛО.

Грохот ветра приближается к безумию, а мои слова, обращённые к тебе, брошены на ветер…"

*

Больше не было ничего.

Где-то через месяц я на улице увидела его друга, с кем вместе были на шашлыках. Я подплыла независимо, как королевна, его жена глЯнула горгоной, думала испепелить.

Григ воззрился на меня дико, когда я спросила о Стасе.

– Отойдём!

– Ты ничего не знаешь?! А, впрочем, откуда… Никто не знает твоего номера.

Он разводил руками, таил паузу, а веки покраснели и набухли. Когда волновался, он всегда скатывался в отрывистую скороговорку:

– Он, видимо, долго терпел, спешил сюда. Выпивал, чтоб боль унять.

Аппендикс… допёк его в поезде, его сняли в какой-то Хацепетовке. Пьяный хирург, заражение. Никто бы не успел, даже если бы он был в сознании и отзвонился. Месяц как тому…

Лицо его сделалось растерянным:

– У меня нет носового платка… Щас у жены возьму, момент! – и он развернулся бежать.

Хороша я была с потёками туши по щекам, когда мне про это уже дома Машка наорала. Не помню, как пришла, Машка тоже заплакала. А она у меня девушка выносливая. С такой-то мамой.

Материализм и эмпириокритицизм

Лето на излёте посадочной траектории зацепилось крылом за короткую излучину забытой речки, где они и оказались на закате длинного дня. Вдвоём в машине, покинувшей заросшую колею и впавшей в оцепенение посреди упрямого разнотравья, не покорившегося колёсам и захватившего днище упругой подушкой, казалось, вот-вот прорастёт насквозь.

Вокруг коротали денёк "ивушки", как говорила она, или «в меру корявые деревья», как называл их он. Они не составляли группу, но и не кичились одиночеством, в причудливом порядке печалились на почтительном расстоянии.

К открытым окошкам подкатывал шелест лиственного прибоя, словно кипяток к краям кофейной турки. В откинутых сиденьях затаилась дорожная скорость, бередила остановленных людей и тянула наружу «слово за слово». В этом сочетании муравы, протянувшейся к зеркальной реке, с густым сосновым бором на другой стороне, за верхушки его заправленным белёсой кромкой бездонным ультрамариновым небом, возникла кочевая – протяжная, поселившаяся в этих местах тема.

Тема, никогда не прерывающаяся, составленная из казённых назначений, скитаний по стране и бегства от преследований, всецело завладела умами расположившейся на привал пары.

– Нет, по линии мамы мы из – под Белгорода, это линия папы – местная, симбирская.

А происхождение местной ветви в нашей семье – запретная тема.

Она присела в кресле повыше, вглядываясь в прошлое сквозь лобовое стекло.

– Моего прапрадедушку звали Николай ИЛЬИЧ…

Бабушка, видимо, знала тайну, но лишь однажды обронила на каком-то празднике, в кругу родных, и ни разу впоследствии не подтвердила своих слов, нет, она отреклась от них полностью, а его уже не было в живых.

«Он был сыном ОЧЕНЬ известного человека»…

Он никогда не говорил о своих родителях. Воспитывался в чужой семье, и до самой смерти никому было неведомо, почему у него отчество от другого человека. -

Собравшись с духом, её спутник вымучил тяжёлую минуту и поддержал словом, не меняя позы:

– И правильно. И ты молчи. Это в любом случае, в любые времена опасно. -

Насекомые выступали с концертами где-то в другом месте, здесь же была объявлена свободная зона, которую нарушали поодиночке залётные стрекозы, чему никто не возражал, а, скорее, и не замечал.

– Он был очень хорошим сапожником, и обувь мог шить. Папа его ещё застал, строгого молчаливого старика, никто о нём во всю жизнь слова худого сказать не мог.

И как ни суди, все его потомки оказались педагогами. -

Она умолкла опустошённо, как если бы путешествие в затаённые уголки памяти отняло у неё последние силы.

Чтобы разрядить ситуацию, ему хотелось совершить серьёзный шаг и не допустить промаха, а он воскликнул с разъедающим душу простецким восторгом:

– А – ничего, что я, безработный, породнюсь с самим…? – и взял её за руку.

Она не отняла руки, а отозвалась с неожиданной, материнской скорбью:

– В юристы не пойдёшь, может, и человеком будешь…

Ах, милый барин, скоро святки,

А ей не быть уже моей*

Аня урывками заглядывала ему в лицо, рассказывая что-то подруге, и вдруг выступила:

– А мне не нравятся мужчины с голубыми глазами!

Конин искренне удивился, так и не разгадав, каким образом ей удалось разглядеть подробности сквозь тонированные очки:

– А Ален Делон?

– Нет!!