Но потребность людей в бесплатной святой воде, воплощённая в принесённых с собой ёмкостях, выглядела угрожающе. Они стояли чаще всего семьями, с многолитровыми канистрами и баками – и было таких канистр и баков никак не меньше пяти в одних руках. Они, наверное, всё делали на святой воде – суп, чай, жаркое, они чистили зубы и умывались этой водой, купали в ней детей и животных, иначе объём набранного был никак не объясним. Каждая группа людей держала в уме план рационализации забора воды. И воплощала его. Скажем, жена заранее отвинчивала крышечки, муж был ответственный за установку ёмкости под кран и за наполнение оной, жена завинчивала крышечки и переносила ёмкость к боковой скамейке, откуда уже шла транспортировка дальше, чем занимались ребёнок, тёща (вряд ли свекровь) или дед с неопределимой принадлежностью, чёрт его знает, был ли он отцом жены или мужа, а то и вообще сосед, прихваченный в машину по доброте душевной, чтоб и себе водички прихватил, а то как он доберётся.

Тех, кто хотел просто попить и шёл к источнику с литровой бутылкой или стаканчиком, пропускали вне очереди. Такой сложился обычай, и его соблюдали прилежно – отличный пример самоорганизации общества. От нечего делать я рассматривала людей, но чудаков и оригиналов среди них не было – обычные люди, или семейные, или группы смиренных женщин 50+, в платочках, с усиленно постными лицами, лучше с ними ни в какие споры-разговоры не вступать, здоровее будешь.

Пара, которая по очереди подошла к источнику, ничем не привлекла моё внимание – пожилой мужчина с обширной плешью, сухощавый, болезненного типа и полноватая женщина в цветастом платье. Пока, наполнив последнюю канистру, мужчина не повернулся лицом к людям.

Господи, владыка живота моего. Господи, за что мне это.

Это был Он.

Часть четвёртая

1987

Я увидела саму себя.

«О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной…» Интересно, а память о предметах одежды, так сказать, личное гардеробоведение – оно относится к области сердца или рассудка? Женщины вообще отличаются памятью на тряпки, и советские женщины исключением не были, их гардеробоведение, бывало, что страдало скудостью материала – но зато брало драматизмом и причудливостью истории предметов. Если начать обобщать и систематизировать, а я всё-таки два года… почти три на философском проучилась. Не в этом дело. Сразу вспомнилась «первая встреча», кто не помнит свою «первую встречу»? Кто фигурировал «на сцене», во что был одет, о чём говорили, ну как же. Апрель, 1987, «Сайгон», я, Он и Тишка. На мне брюки «от портнихи»…

На школьный выпускной мне сшили платье из ткани «ландыш», найденной во Фрунзенском универмаге, – светло-серый этот «ландыш» был соединением хлопка и лавсана, с мелким тиснением из форм загадочных цветов, не знакомых ботанике, такие же цветы обычно украшали советские обои. Платье шили у портнихи Тани, жившей в районе станции метро «Звёздная», оно было довольно смелым по фасону – приталенное, с острым вырезом, рукав-фонарик, длина до середины икры. Как у большинства портных, у Тани был жизнерадостный, лёгкий, открытый характер. Так бывает у тех, кто работает со здоровым телом – у парикмахерш, маникюрш, сапожников; врачи сюда уже не попадают. Та же Таня тогда же сшила мне брюки из отреза коричневого вельвета, который мама купила с рук на работе, вельвет был остропопулярен и просто так на прилавках не валялся, хотя иногда там и появлялся, всё следовало ловить, искать, подстерегать, добывать. Когда я впервые увидела Его, то в этих брюках, обычных, не расклёшенных и не суженных, и была, а на ногах имела детские сандалии, купленные в детском отделе, там же продавалась обувь до 38 размера. Отличные сандалики – коричневые, с закруглёнными носами, эффектно прошитые по швам суровой нитью, застёжка-перемычка и проколы для вентиляции в области пальцев. В Америке такой стиль называется «Мэри Джейн», пусть в наших широтах это будет «Маша Иванова». Ещё на мне был свободный полосатый (синий с голубым) свитер из ириса, соединённого с ниткой-штопкой, самовяз, плод трёхмесячного труда. Стриглась я у маминого парикмахера Жени, классического говорливого еврея, и первый месяц после визита к нему выглядела прилично, только стриглась я редко, забывала, но волос шёл хороший, густой, светло-русый. Мне восемнадцать лет, я пришла со своим дружком Тишкой в кафе «Сайгон» на углу Невского и Владимирского, и двадцать лет спустя об этом местечке станут писать книги размера «для убийства мелких грызунов», а пока жизнь – магма незастывшая – изливается вольно и прихотливо, и на лицах будущих мёртвых героев нет никакой печати, ни малейшей тени. Невозможно понять, кто дотянет до сорока – а кто загнётся до тридцати, кого признают кумиром – а кто сопьётся в безвестности, кто сдохнет в нищете – а кто прилежно потянет обычную лямку дней-за-днями, приращивая скудный достаток. Кто отправится лунной дорожкой в небо – а кто выживет. Зачем-то. Никогда не намекнут даже зачем.