Читаем Азов полностью

Вот вышли есаулы: Порошин Федька, как вьюн, живой и быстрый, Семенчук Семенка, спокойный и степенный. Остановились на подмостках. За ними вышел атаман войсковой – толстенный, неповоротливый, грудь колесом, сам Волокита Фролов с булавой.

– Гм-гм! – откашлялся войсковой атаман. Окинул море голов, потупил взор. Затихли все, успокоились. Поклонился на все четыре стороны. Пригладил бороду густую. Позади стояли: Старой, Татаринов, Наум Васильев, Каторжный, сдержанные и суровые, а с ними – беглый дьяк Нечаев Григорий. Он писарем стал на Дону, перо и чернильница у пояса наготове.

Осип Петров едва протискался в толпе и вышел к тому месту, где стоял атаман Алексей Старой. Узнать атамана трудновато. Глаза, покрытые печалью, в густой бороде седины вдосталь, здоровое лицо, которое Осип Петров видел три года тому назад, стало худым, почерневшим, измученным и постаревшим. Осип постоял недолго, переминаясь с ноги на ногу, и придвинулся еще ближе. Протянув широченную руку, Петров сказал густым басом:

– Венчалися мы с тобой, атаман, в зеленой балке, а свидетелями у нас были вороны да галки! Поди, не сразу упомнишь ночную встречу с ножами да с саблями? Вы до царя скакали, а мы на Дон бежали!

Старой приподнял обе руки и жарко обнялся с Петровым.

– Ой, Осип, – сказал он, вздыхая радостно, – довелось нам все же свидеться. Калуга! Тула! Кострома!

Петров, обнажив белые зубы, широко заулыбался.

– Да, Алексей Иванович, свиделись! Жил я на дому, а очутился на Дону! – сказал Петров гордо. – Живем, живем, ребята, как брат у брата, пока не проведала Москва. Холопа в Калуге не стало, казацкая слава в Черкасске пристала!

Старой, посмеявшись, сказал серьезно:

– Да бог не без милости, казак не без счастья!

И тут кто-то из есаулов загорланил во всю глотку:

– А помолчите, казаки вольные: атаман трухменку мнет!

И снова стало тихо.

Донские есаулы положили на землю свои жезлы и шапки, прочли молитвы, поклонились атаману, потом всему воинству, потом Старому – с благополучным возвращением, – снова надели шапки. Волокита шепнул есаулам что-то, и крайний есаул возгласил:

– Белый царь шлет вам поклон и приказывал атаману Старому спросить у вас о вашем здоровье.

– Да мы здоровы! – крикнуло много глоток. – Здоров ли царь?..

– А еще царь прислал к нам своим послом Старого и свою царскую грамоту. Любо ли вам, атаманы-молодцы и казаки лихие, слушать в кругу царскую грамоту?

Двенадцать тысяч казаков зашумели:

– Любо!

Старой снял шапку с малиновым верхом, вышел вперед, поклонился кругу. По всему морю людскому прошел шепот, каждый хотел, чтоб его приметил атаман, глянул в глаза добрые и запомнил, что он ему друг – в беде и в радости.

Затихло людское море.

Все поснимали шапки, стали ближе, сгрудились.

– Царь жалует вас грамотой! – сказал Старой. – Что в царской грамоте написано, то всем закон!.. Слыхали все?

– Слыхали!

– Сам царь ее писал, а мне велел читать вам грамоту.

– Читай!..

– Ну, слава богу, прочитаю.

– А ты постой, – перебили ближние, – скажи-ка наперво, хлеба царь прислал?

– А хлеба не прислал.

– Жрать грамоту царя не будешь!..

– Не шумите!

– А пороху прислал?

– И пороху со мной не прислано.

– А чем же врагов бить? Свинца не прислано?

– Не прислано, – сказал Старой.

– А денег царских не привез?

– И денег царских не привез.

– Сам жив-здоров – и дорого! – крикнул Татаринов. – Чего вы глотки рвете? Пускай читает. Послушаем, обсудим.

– Послушаем! Читай! Кому не любо – рот заткни!

– Нам невтерпеж! Все грамоты да грамоты! Когда же дело будет?

Старой сломал печати, разорвал пакет и стал читать:

– «Донскому войску с выговором, в нижние и в верх­ние юрты, атаманам и казакам…»

– Вот это да! С выговором?! – с усмешкой сказал Васильев.

Лицо Старого покрылось краской. Он сам не ждал, что ему доведется начинать с этого. И все море, колыхавшееся перед ним, заревело.

– У-дру-жил! Порадовал! Привез подарок царский. А может, ту грамоту чернил совсем не царь?

– Чернил-то царь, да я не знал. Слушайте же!

– «…Мы наперед сего писали вам и говорили многажды, чтоб вы на море не ходили… А в прошлом году турской Амурат султан присылал к нам посла своего, гречанина Фому Кантакузина, о братской крепкой дружбе. Вам писано: только вы, атаманы и казаки, учнете на море ходить и турским людям тесноту чинить, села и деревни воевать, – и вам, атаманам и казакам, от нас, великого государя, быти в великой опале и в великом наказанье, а от отца нашего, святейшего патриарха Филарета Никитича Московского и всея Руси, быти в вечном запрещенье и в отлученье. А вы на море ходили, суда громили и на крымские улусы ходили и воевали. С азовцами вы задрались и с крымскими людьми задрались. Вы их улусы грабите и воюете и людей побиваете».

Тут Мишку Татаринова взорвало. Со злостью шапку наземь хлопнул и крикнул:

– О чем мыслят царь да бояре? Джан-бек Гирей нас задирает! Пограбил басурманин нас. В полон людей побрал!

Старой менялся в лице, мял грамоту в руках. Такого он не ждал.

– А ты дочитывай! – сказал, смеясь, Васильев. – Потеха! Ай да посмешище! Ой, грамота царя!

Старой продолжал: