Городок обжили хиппи, и, наверное, книга секты имморталистов, купленная мною в местном книжном магазинчике, лежала там еще с шестидесятых годов. Из этой книги я узнал, что наука освободит человека от страха смерти, ибо обеспечит ему бессмертие. В результате порожденные этим страхом религия и искусство исчезнут. Но до тех пор, пока наука не разовьется, тела умерших членов секты нужно замораживать, чтобы в таком состоянии они дождались воскрешения людьми, которые будут располагать более совершенными знаниями. Это напомнило мне русского поклонника науки Федорова, который в девятнадцатом веке провозглашал скорую победу над смертью. Тогда на человека будет возложена обязанность воскресить всех своих предков и, если места на земле будет недостаточно, — заселить ими Вселенную.

В Сьерравиле мы с Кэрол[452] пережили небольшое приключение. Случилось так, что именно там сломалась наша машина, и мы не представляли себе, что делать дальше. Тогда человек, которого мы встретили в магазине, — судя по виду, несомненный хиппи — очень дружелюбно пригласил нас в свою коммуну в нескольких милях оттуда — если только нам удастся потихоньку до нее доехать, несмотря на неполадки в двигателе. Там они починят машину.

Мы очутились в стране нежности. Никто не спешил, не повышал голос. Они жили в лесу на склоне горы, где били горячие ключи, а вокруг ключей были сооружены бассейны и ванны. Мужчины и девушки купались там вместе, совершенно обнаженные. Правда, когда они бродили по дому или садились за стол, нагота все равно оставалась самой частой формой одежды — разве что прикрывалась какой-нибудь тряпицей. Впрочем, никто никому ничего не навязывал, и, когда мы пошли купаться, пока наша машина была в ремонте, они сочли естественным, что мы не разделись догола. В их общении между собой и в отношении к нам чувствовались полная толерантность и расслабленность. Как у них всё складывалось в долгосрочной перспективе, можно только гадать, но маленькое сообщество, в котором никто — ни мужчина, ни женщина — не старается импонировать, принимая позы и строя мины (полная противоположность гомбровичевского театра!), показалось мне достойным восхищения.

Машину они починили. Денег за это взять не захотели.

Т

Тарский, Альфред и его жена Марыся

Логик и математик, именуемый «Эйнштейном Западного побережья», профессор Калифорнийского университета в Беркли. Прославился в той области, в которую я никогда не пытался углубиться. Кажется, его мнение сыграло определенную роль в том, что меня пригласили в Беркли на должность преподавателя. Тарские относились к нам очень тепло, и наши первые прогулки по окрестностям мы совершали в их машине. Докторскую диссертацию Тарский защитил в Варшавском университете. Он дружил с Виткацием, о чем до сих пор свидетельствуют портреты — его и Марыси — в их берклийском доме. Подозреваю, что появляющиеся в нескольких пьесах Виткация логики срисованы с Тарского.

Тарский обожал готовить разнообразные настойки — у него стояли бутыли с водкой на ягодах и фруктах, ожидавшие своего появления на столе. Их дегустация была важной частью обедов в его доме. Он много рассказывал о своей Варшаве. Не без юмора, хотя и горького, вспоминал об интернировании в Яблонне[453] в 1920 году и пел: «Яблонна, ах, Яблонна, сидим мы здесь резонно». Туда посадили еврейских интеллигентов, вместо того чтобы послать их на фронт, поскольку польские власти всю эту категорию населения считали неблагонадежной. Что касается тридцатых годов, когда наступила временная польско-немецкая «разрядка напряженности», то я запомнил его рассказ о приеме в германском посольстве, куда он пошел вместе с Виткацием. В какой-то момент Виткаций воскликнул: «Или я сейчас дам кому-нибудь по морде, или пойду приму кокаин». «Я посоветовал ему выбрать второй вариант», — сказал Тарский. Политическая атмосфера тех времен убедила его, что пора эмигрировать, — к счастью, он успел сделать это вовремя. Хотя мы и были на «ты», я осознавал разницу поколений, тем более что Польша Тарского задержалась в межвоенном двадцатилетии и его литературный вкус ничем не отличался от пристрастий среднего читателя «Вядомостей литерацких» с Тувимом в роли величайшего поэта, Боем и «Хрониками» Слонимского. Мое поколение, слишком «взъерошенное», уже не хотело мириться с варшавским «прилизанным» истеблишментом, но об этом различии перспектив мы с Тарским никогда не говорили.

Травма и обида[454]