Читаем Аз воздам! полностью

По тракту, хорошо утоптанному тысячами ног и копыт, они поднялись на Волкушину гору и, не сговариваясь, одновременно оглянулись назад, на обитель преподобного игумена Сергия Радонежского, плывущую в стелющемся по земле молочном тумане, словно корабль. Прелая осень крепко обняла монастырский частокол, застыла белёсым киселём у подножия стен, лениво стекая в низины и распадки. Зорничник[21] еле заметным движением невидимых пальцев рвал и ронял на землю редкие пожухлые листья, дул в лицо путникам влажным воздухом, пропитанным терпкой гнилью не убранного сена. И были в этой утренней неге такое спокойствие и уют, что хотелось забыть о войне, о Мамае, о латинянах, закрыть глаза и лететь вместе с редкими опадающими листьями к черной глади спящего монастырского пруда, в которой отражаются последние искры звёздного хоровода. Ивашка вдохнул полной грудью, вспомнил, что твердо решил попытать Юрко, где и когда тот набрался стольким премудростям, что на равных разговаривал со старцем, но не задал ни вопроса…

Багряное марево рассвета нежно коснулось золотистого купола обители, большой монастырский колокол отозвался упоительным благовестом, солнечные лучи сорвали с облаков грузные замки сновидений и высветили небесный лик спящей юной девы, покоящийся на белоснежной воздушной подушке.

— Матерь Божия! — завороженно прошептал Ивашка, сползая с коня и падая на колени. — О Пресвятая и Преблагословенная Дево, Владычице Богородице… — начал он молитву об укреплении веры и вдруг запнулся, замолчал, не переставая осенять себя крестным знамением.

— Почему остановился? Слова забыл? — послышался горячий шёпот Юрко.

— Ты же видишь, спит она… — шикнул на попутчика писарь, не отрывая взгляд от неба.

— И просить ничего не будешь?

— Нет, — покачал головой Ивашка, не спеша поднимаясь на ноги, — не хочу будить. Сколько таких, как я! И все просят-просят… Посмотри, умаялась, сердешная…

— И то ладно, — чернецкий ратник обнял писаря за плечи, — идём, Иван, сами справимся!.. — он чуть отстранился, пробегая изучающим взглядом по лицу пришельца из будущего, — а ты — молодец!..

— Давай в поводу, — кивнул Ивашка на коней, подхватил своего жеребца под уздцы и пошёл скорым шагом по дороге, не оборачиваясь и не замечая, как глаза спящей девы приоткрылись, и сомкнутые губы тронула улыбка… А может быть, это облака, обведённые огнём восходящего солнца, чуть быстрее побежали по небу, обгоняя друг друга, светлея и распадаясь на бесформенные комки ваты.

С полверсты прошли, не разговаривая, думая каждый о своём. Непроглядная чаща, теснящая дорогу частоколом стволов, нависающая над ней ежовыми рукавицами вековых елей, тянущаяся к путникам костлявыми остовами нижних, засохших веток, заслонила светающее небо, вернула Юрко с Ивашкой обратно в предрассветные сумерки, навевая на писаря тягостную хандру. В голову снова полез отупляющий, загнанный вглубь, но не ушедший страх непонятного появления в прошлом, туманного, неопределенного будущего, волнение за оставленных в грядущем, боязнь подвести Троицкого игумена, не выполнить поручение и еще множество других тревожных мыслей, настойчиво и беспорядочно роящихся в голове, как мошки на закате, бегущих без всякой надежды вырваться из замкнутого круга вопросов без ответов.

— Господи! Ну за что мне это? За какие грехи? — вслух взмолился Ивашка, подняв глаза в небо и встретившись взглядом с Юрко, севшим верхом на своего роскошного, ослепительно белого скакуна.

— Не за что, а зачем, — назидательно подняв указательный палец вверх, поправил Ивана Георгий. — Давай, садись в седло, брат. Поясню тебе, как сам разумею.

Слегка замешкавшись с непривычки со стременами, запутавшись в длинной, неудобной рясе, Ивашка, в конце концов, взгромоздился на смирную каурую лошадку, тронул шелковистые бока, пуская вперед неспешным шагом, а сам приготовился внимательно слушать не по годам мудрого ратника, сдвинув назад скуфейку, чтобы не закрывала уши. Однако воин начал не с ответа.

— Как ты сам считаешь, брат, что хотел сказать Спаситель, придя в этот мир? — поинтересовался Юрко, глядя на дорогу, которая в этом месте делала крутой поворот, скрывая свое продолжение среди густого подлеска.

— Ну как же? — удивился писарь, — грехи наши тяжкие на себя взять…

— И что? Грехов стало меньше? — губы Юрко тронула чуть заметная улыбка.

Ивашка смутился и впервые задумался — не была ли жертва Христа напрасной, ведь он своими глазами видит, как живут, снедаемые страстями, в суете сует его родичи и братья, да и он сам, грешный… Подумал и испугался своей мысли — «богохульство-то какое»… А Юрко тем временем продолжал.

— Давай по-другому спрошу тебя, брат. Чем отличаются христиане от язычников?

— Бог Един… — промямлил писарь, — а язычники — многобожники…

Юрко снова улыбнулся и покачал головой.

— А чем отличаются христиане от фарисеев? У них вера в единого Бога, Завет. Что не так?

— Они Спасителя не признали, — буркнул сбитый с толку Ивашка, чтобы сказать хоть что-то.