Читаем Аввакум полностью

Огромная сила, взорвавшись, как начиненное порохом железное ядро, – брызнула осколками во все стороны, ища спасения.

– Назад! – перекрывая сорок и храп лошадей, взвился голос Пожарского.

Да только где он его увидел – зад: куда ни скачи – глаза, дула и жерла. За минуты полегла срезанная картечью вся царская конница. Не конница Большого полка воевод Трубецкого, но вся конница Московского царства. Двадцать тысяч человек.

Конечно, были еще дворянские полки и ополчения, были конные отряды при князе Долгоруком и Ордине-Нащокине на шведском театре войны, были конные отряды башкир и казанских татар, но рейтары и драгуны – слава и гроза последних победных сражений – легли костьми в болотную, в теплую жижу невидной речки Сосновки.

Пожарского и Львова пешими, в грязных до колен сапогах гнали на холм к хану.

– Ты погляди, – сказал Семен Романович Семену Петровичу.

– Куда глядеть-то? На хана?

– На ворон.

Небо над поймой реки затянуло черной сетью. Воздух трепетал от плеска крыльев, будто его вытряхивали, будто он пучился невидимой для глаза зыбью. Человеческую кровь вороны за сто верст чуют. Гости на пир собрались, а приступить к угощению не смели. На поле боя, недвижимые, как их мертвые товарищи, стояли и сидели сдавшиеся в плен. Пять тысяч положивших оружие наземь.

Магомет Гирей глаз не мог отвести от побитого войска.

– Такое видели Чингисхан да Батый, – сказал он калге.

– Да будешь и ты велик, как праотцы, – польстил брату калга.

– Ведут! Русских воевод ведут! – зашумели придворные.

Хан взглядом, как крючьями, потянул воевод к себе. Он был румяный, как девица. Кожа лица белая, персты на руках еще белее, на каждом по два перстня. Но глаза его были с другого лица, черные, сверкающие, но этот блеск и свет был слепой, обрывающийся не точкой искры, а пленкой золы.

– Кто из вас Пожарский?

Семен Романович, ни на гран не замешкавшись, выступил вперед.

– Сам спешишь на смерть, – сказал хан, леденея голосом, и толмач повторял не только его слова, но и его холод ненависти. – Зачем столько своих людей погубил? И царя своего погубил. Теперь Москва моя. Ты, гордец, одного себя чтишь. Татары для тебя как дикие гуси. Палкой хотел побить. Нет, воевода, не ты на меня охотился, это я тебя ловил. И поймал! И убью! Ибо ты не пощадил драгоценных жизней моих братьев.

– Таракан, бляжий сын! – крикнул Пожарский на хана. – Ты еще говорить со мной смеешь? Баран! Отойди прочь от меня, не воняй.

И плюнул хану в лицо.

Бессмысленны были и ругань, и дикое высокомерье, и плевок. С Пожарского содрали панцирь, платье, посадили на лошадь, привязали арканом к седлу, пустили лошадь в поле. Сеймены хана подскакивали сбоку, сзади, играючи взмахивали саблями, отсекая от тела полоски, так ветчину режут.

Хан хлопал в ладоши, мял себе бока, чтобы не лопнуть от смеха.

– Господи! – молился князь Семен Петрович, роняя голову на грудь, но всякий раз следивший за ним ханский слуга саблей поднимал ему лицо:

– Бак! Бак! Гляди! Гляди!

Наконец хан взмахнул рукой, и сеймены каруселью понеслись вокруг последней лошади Пожарского. Сабли замелькали молниями, и, брызжа кровью, полетели, устилая поле, куски тела. Вот уже только зад да ноги скакали на обезумевшей лошади. Хан отвернулся. Посмотрел на князя Львова. Это был взгляд крысы, отведавшей живой горячей крови.

Львова пальцем не тронули. Он умер через две недели, то ли сраженный казнью Пожарского, то ли убитый медленной отравой.

13

«Разве не знаете, что вы – храм Божий, и дух Божий живет в вас».

Слова апостола Павла всплыли сами собой, и Алексей Михайлович повторял их и повторял, теряя мысль, и сами слова прочивиркивал, как сверчок, как ничего не значащие звуки, спохватывался, искал в апостольском откровении защиты и спасенья.

Будто обухом по голове ударили: под Конотопом погибло все войско. Все войско. Другого войска ни в Белгороде нет, ни в Калуге, чтоб оборонить Москву от степи. И в Москве нет войска. Дворяне московские послов да царей встречать горазды, а гостей со стрелой да с саблей – не горазды.

Ради скорой победы князь Трубецкой увел на Украину самые боевые полки, все конные полки, все лучшие пушки с собой забрал.

– Растопыря седовласая! – поминал государь Трубецкого недобрым словом. – Дурак упрямый! Нет бы Шереметева послушать, в Киеве за стенами укрыться. Рыло свиное, а туда же, воевать! Ты подмани врага, а уж потом бей. Не пожелал с Шереметевым властью поделиться, теперь позором бы поделился, да кто возьмет.

Государь и сам знал: много напраслины на Алексея Никитича возводит, но все это он высказывал себе да Марии Ильиничне, облегчения ради. Уже не войска было жалко – самого себя.

– Ведь если хан на Москву пойдет, да с ним Выговский с казаками-то ворами – оборону держать не с кем. Позвать бы Ордина-Нащокина из Друи, Хованского из Пскова – не успеют. Москву не спасем, а западные земли шведы тотчас и оттяпают. Хватай, Мария Ильинична, что на глаза попадется, и бежим.

– Да куда?

– За Волгой спрячемся. В Ярославле, а может, и дальше надо отбежать. В Романов, в Галич.

Мария Ильинична слушала мужа сердобольно, а сказала, страха в голосе не имея: