Читаем Аватар судьбы полностью

Где Варя работала, даже территориально, он и в своем мире не знал. Как не знал ее рабочего телефона. Что оставалось? Ехать к ней на Новослободскую, в генеральскую квартиру? Искать ее там? В задумчивости он вышел из будки и сделал несколько шагов по направлению к Красной площади. Никольская казалась менее богатой, но более человечной, как встарь – может, оттого, что по сторонам не было роскошных бутиков, которые заполонили улицу в его мире. Здесь царили более доступные заведения: «Продукты», «Бутербродная», кафе «Турецкие сласти»… И тут дорогу Данилову заступили трое. Трое ничем не приметных мужчин среднего возраста в пальто-плаще-куртке. Двое стали по бокам, как бы готовые придержать его в случае, если он рыпнется, а третий, видимо, главный, быстро вытащил из кармана красную книжечку и раскрыл, не выпуская из рук. Взгляд успел заметить: КГБ СССР, капитан Асеев… «Товарищ Данилов, – проговорил Асеев утвердительно, – вам придется проехать с нами». И в этот самый момент Алеша заметил, что лицо человека, пришедшего его арестовывать, как две капли воды похоже на лицо полицая, который охотился на него на улице Советов города Энска в первом сне: бледное, невыразительно-блеклое… И на лицо того пассажира автобуса, что с ненавистью смотрел на него в его втором сне… И тут он изо всех сил дернулся, чтобы бежать – но двое чекистов с боков придержали его за руки, – и тогда он дернулся еще сильнее…

И – проснулся. В тюремном боксе, скорчившись на узкой и короткой деревянной лавке.

Варя

А Варе в ту ночь спалось ужасно, несмотря на то что по комфортабельности окружающая обстановка во много раз превосходила условия, в коих находился Данилов. В меру мягкий матрац, прекрасное широченное ложе королевского размера, хорошо проветренная спальня. И, что удивительно и даже обидно, никаких отвлекающих звуков – из недр их генеральского дома или со двора. Ни телевизор ни у кого за стенкой не бубнил, ни бегали по потолку ножонки малышки из квартиры сверху, ни машины во дворе не газовали и никто не орал в пьяном угаре. Лишь мерный, глухой шум большого города, его дыхание. И то если окно откроешь. А коли прикрыть его – и вовсе ничего не слыхать. Тихо, как в гробу. И только мысли, мысли, мысли. Обступают – не отогнать. Главная, конечно, про Алешу. Как он? Что с ним? Но и иных, попутных, множество: неужели и впрямь для кого-то или чего-то опасен Зубцов? А если да, то чем? И почему вдруг возникло столь плотное внимание к отставнику и всем, кто с ним связан? И кто стоит за гонениями на экс-полковника?

Но обиднее всего, что строить различные предположения Кононова могла сколько угодно – ответа ни на один ее вопрос, сколько ни размышляй, найти было невозможно. И Петренко, как назло, не звонит. Да и делает ли он хоть что-нибудь? Пытается ли разыскать Данилова, вызволить его?

А время – два, потом – три. Полчетвертого. Проворочавшись полночи без сна, Варя отправилась в гостиную, включила телевизор, который обычно месяцами пылился невостребованный. Бездумно пощелкала пультом спутникового ресивера. Наткнулась на старые советские мультики. Странная, конечно, идея – без четверти четыре ночи запускать в эфир мультипликацию. Для кого? Для таких, как она – изводимых бессонницей?

Взяла из вазы яблоко – оно пылилось здесь еще с тех пор, как они уезжали на юг. Помнится, Варя за день до отъезда принимала у себя Данилова. Она всегда любила встречать гостей красиво, тем более близких. Поэтому выложила тогда в вазу персики, сливы, груши, виноград. И одно красное яблоко. Получился изысканный натюрморт. Прочие фрукты, самые вкусненькие, они тогда подъели – а бедное на фоне заморских даров яблочко так и осталось невостребованным. Вот и пролежало чуть не три недели.

Есть Варе захотелось страшно, но ничего более калорийного она в четыре утра позволить себе не имела права. Поэтому полой халатика обтерла плод от пыли и надкусила. И сразу из глаз полились слезы. Представилось, что это яблоко – одно, одинокое, забытое, заброшенное – не что иное, как аллегория ее несчастной, не нужной никому жизни.

Поревела, горюя – но потом взяла, что называется, себя в руки. Пошла в ванную, умылась. Слезы вымыли из организма тоску неизвестности и досаду. Она успокоилась, даже сполоснула на кухне надкушенный плод, разделала его ножом и съела, аккуратно, по кусочку, смакуя каждый и пытаясь получить от низкокалорийного корма максимальное удовольствие. А потом устроилась в гостиной на диване под пледом. И, наконец, уснула – свернувшись калачиком, под покрикивание с экрана удалых сказочных персонажей с хорошо поставленной, очень советской дикцией.

Петренко