Читаем Авадон полностью

Вот куда они меня привезли, понял Лимек. Интересно, а как они попали внутрь? Не похоже, что меня перебросили через стену. Если есть вход, должен быть и выход, что бы там не вещала пропаганда Куртца про «навсегда запечатанную угрозу»...

Сыщик решил пойти налево, подальше от стены – вглубь гетто. Вдоль тротуаров торчали странно-деформированные обрубки деревьев. Им поспиливали ветки, чтобы не задевали трамвайные провода, догадался Лимек, но ни одного молодого побега не появилось на черных, будто обугленных скелетах за последние... сколько? двадцать пять? нет, больше – двадцать семь лет.

Здесь вообще ничего не росло. Но ничего и не разлагалось: возле загнутых рельс валялся труп бродячей собаки без малейших признаков гниения, даже лишай на костлявом боку не потемнел. Рядом с дворнягой лежала детская куколка с вырванными глазами. Остановившись на мгновение, Лимек заглянул в глубокую и узкую (от кумулятивной бомбы) воронку – вот что раскурочило рельсы – а потом быстро зашагал дальше. Из воронки веяло холодом.

Коверкотовый со-товарищи зачем-то забрали пальто Лимека, оставив его в одном парадно-выходном пиджаке, разумеется, уже безнадежно испорченном. Ни револьвера, ни дневника Петерсена, ни конверта с деньгами в карманах уже не было. Они решили, что я умру от холода? – подумал Лимек, поднимая воротник пиджак и пряча руки в карманы. В Сатаносе не было холодно, впрочем, и не было тепло. В Сатаносе было... никак.

Сатанос – один из древнейших районов Авадона – служил культурным центром города более пяти веков, еще со времен Верховного инквизитора Алкуина, достигнув расцвета при Беате Благословенной. Здесь размещались театры и музеи, опера и филармония, многочисленные картинные галереи и выставки, храмы и церкви, художественные мастерские и литературные салоны. Гибель Сатаноса стала, пожалуй, единственным трагическим эпизодом такого масштаба в истории Авадона, не связанным с Бездной...

Дойдя до перекрестка, Лимек остановился на мгновение, а потом, подчиняясь интуиции, свернул более широкую улицу, со скамейками на тротуаре. Весь тротуар усеяли опавшие листья блекло-желтого и темно-багрового оттенка. Листья лежали на асфальте абсолютно неподвижно, будто приклеенные, и не шуршали под ногами. На первой же скамейке была небрежно расстелена газета, словно кто-то собирался присесть, но боялся испачкаться. Лимек приблизился. На передовице стояла дата: 26 февраля 1926 года. День начала войны. Лимек дотронулся до газеты, и тонкая, как папиросная, бумага рассыпалась в прах...

Поперек улицы (она называлась улицей Прощенных, если верить старинным, с жестяным козырьком, указателям на стенах домов) стоял громадный танк, ощетинившийся дулами пушек и пулеметов. Левая гусеница у танка была перебита, а сам он выглядел так, будто его сконструировали во времена канцлера Вальсингама, то бишь – в конце девятнадцатого века...

В тот день в бой бросили все, что могли. Но враг применил оружие, аналога которому у армии Авадона не было. Оружие настолько могущественное, что даже принцип его действия был засекречен, и любые теории на этот счет приравнивались к государственной измене. Война началась с поражения. Сатанос обнесли стеной, замуровали все проходы и постарались забыть.

Но раз уж я здесь, подумал Лимек, значит, какой-то проход остался. Обойдя танк, Лимек вышел на маленькую площадь с пересохшей чашей фонтана в центре. С одной стороны площади высился музей естественной истории, чьи дорические колонным в два обхвата были густо оплетены засохшим плющом, а с другой – маленькая, но очень красивая церковь с чудом уцелевшим витражным орденом.

Только тут, на площади, Лимек вдруг сообразил, что еще было не так в Сатаносе. Тут не было эха. Совсем. Лимек даже не слышал звука собственных шагов – он подумал, что у него заложило уши, и попытался сглотнуть, но ничего не вышло, слюны в пересохшем рту не хватило и на это... Тишина стояла такая, что хотелось кричать.

– Эй! – просипел Лимек и тут же зашелся сухим надрывным кашлем.

Тишина проглотила и сип, и кашель, растворив их в себе без остатка. Шуметь в Сатаносе было так же бессмысленно, как пытаться докричаться до фотокарточки. Четверть века безмолвия и неподвижности нельзя одолеть жалким «эй!» Лучше заткнуться, прилечь на скамейку, свернуть в клубок и подремать немножко – ведь все вокруг и так похоже на странный, почти не страшный сон...

Лимек встряхнулся и зашагал к церкви. Круглый витраж с изображением ключа и песочных часов выделялся единственным цветным пятном в окружающем сером мире. Сыщик готов был поклясться, что уже видел эти ключ и песочные часы, причем совсем недавно... Ну конечно же! На похоронах Петерсена! Епитрахиль священника, который отпевал возможного самоубийцу...