Читаем Аустерлиц полностью

* * *

Когда мы накануне моего отъезда из Парижа встретились еще раз с Аустерлицем утром на бульваре Огюста Бланки, чтобы выпить на прощание кофе, Аустерлиц рассказал о полученной им вчера от одного сотрудника Центра документации на улице Жоффруа-Л’Анье справке, согласно которой Максимилиан Айхенвальд был интернирован в конце 1942 года в лагерь Гюрс, и вот теперь он, Аустерлиц, намерен отыскать это маленькое местечко, находящееся где-то на юге, в предгорьях Пиреней. Странным образом, так сказал Аустерлиц, несколько часов спустя после нашей последней встречи, когда он, на обратном пути из Национальной библиотеки, пересаживался на Аустерлицком вокзале, у него возникло чувство, что он приближается к отцу. Как мне, вероятно, известно, в прошлую среду работа железнодорожного транспорта была частично приостановлена из-за забастовки, отчего на вокзале было непривычно тихо, и от этой тишины ему почему-то пришла в голову мысль, что отец, скорее всего, уехал из Парижа после прихода немцев именно с этой станции, которая находилась ближе всего к его квартире на улице Барро. И мне представилось, сказал Аустерлиц, как он стоит у окна вагона отправляющегося поезда, и я увидел, как поднимаются белые клубы пара из трубы тяжело сдвинувшегося с места локомотива. Как в полусне бродил я потом по зданию вокзала, по лабиринтам подземных переходов, спускался, поднимался по лестницам над перронами. Этот вокзал, сказал Аустерлиц, был всегда для меня самым загадочным из всех парижских вокзалов. Когда я учился в университете, я проводил тут помногу часов и даже написал нечто вроде сочинения о его истории и внутреннем устройстве. Особенно меня тогда восхищало то, как поезда метро, следующие со стороны Бастилии, пересекают Сену, а потом заезжают по железному виадуку на верхний этаж и словно бы проглатываются фасадом. Вместе с тем я всегда испытывал некоторое

чувство тревоги от притаившегося за этим фасадом еле освещенного и почти совершенно пустынного зала, внутри которого возвышался грубо сколоченный из балок и досок помост с какими-то стойками, напоминавшими виселицы, и разными ржавыми железными крюками, предназначавшийся, как мне было объяснено впоследствии, для хранения велосипедов. Но когда я однажды воскресным днем, в самый разгар каникул, впервые вступил на этот помост, я не увидел там ни одного-единственного велосипеда, и, может быть, именно поэтому, или скорее даже из-за голубиного пуха, которым было тут все устлано, у меня создалось навязчивое впечатление, будто я попал на место безнаказанного преступления. Примечательно, сказал Аустерлиц, что эта мрачная деревянная конструкция существует и по сей день. Даже голубиный пух и тот не разлетелся. И темные пятна тоже остались, от вытекшей смазки, или морилки, или чего-нибудь другого, неизвестно. Был еще один неприятный момент: когда я стоял тем воскресным днем на помосте, разглядывая художественную решетку в верхней части северной стены, я вдруг заметил там, у самой верхней кромки, две крошечные фигурки, болтающиеся на канатах, —

они, наверное, что-то ремонтировали, но издалека казалось, будто это черные пауки барахтаются в своих сетях. — Не знаю, сказал Аустерлиц, что все это значит, пока же я намерен продолжить поиски отца и Мари де Вернейль. Было уже почти двенадцать часов, когда мы попрощались перед станцией «Гласьер». Прежде, сказал Аустерлиц напоследок, здесь были болота, которые зимой замерзали, так что люди могли кататься на коньках, так же как в Лондоне перед дворцом епископа, добавил Аустерлиц и вручил мне ключи от своего дома на Олдерни-стрит. Я могу в любое время, когда мне только заблагорассудится, разместиться там и спокойно брать все, включая черно-белые фотографии, — единственное, что останется от его жизни. А еще мне непременно следует как-нибудь не полениться и позвонить в звонок у ворот, скрытых в нише примыкающей к его дому кирпичной стены, потому что за этой стеной — из окон его дома этого не видно — находится место, усаженное липами и сиренью, где начиная с восемнадцатого века хоронят членов общины ашкенази, среди которых реббе Давид Тевеле Шифф, и реббе Самуил Фальк, и Баал Шем из Лондона. Он сам, сказал Аустерлиц, обнаружил это кладбище, с которого к нему, как он предполагает, и залетали ночные бабочки, всего лишь за несколько дней до своего отъезда из Лондона, когда впервые за все те годы, которые он прожил на Олдерни-стрит, увидел, что ворота открыты. Внутри, по дорожкам между могилами, прохаживалась поразительно крошечная старушка, лет семидесяти,