2

— Ах господин Вакс, — вздохнул Иван Ефимович Грешев, эксперт по русской истории и старославянскому языку, — мне делается жаль вас, европейцев, когда вы начинаете судить русское искусство.

— Я американец,

— Тем более. Вас еще, как единой американской общности, нет.

— Мы каждый сам по себе, — возразил фол, — в этом наша общность. Высшая, с вашего позволения...

— Где учили русский?

— В Штатах, Праге и Москве.

— Состоите на службе в разведке?

— Я же вам дал мою визитную карточку. Там довольно четко определена моя должность в нашей фирме.

Странно покачивая острой птичьей головою, Грешев поднялся с низенького кресла (семнадцатый век, карельская береза; желтый, под золото, атлас поистрепался и залоснился, но все еще хранил тайну какого-то странного, видимо геральдического рисунка) прошаркал к столу, пригласил Фола устроиться рядом с собою (стулья тоже обтянуты золотистым атласом, спинки очень высокие, человек среднего роста просто-напросто утопает в нем), отхлебнул черного холодного чая из высокой кружки (фарфор, семнадцатый век) и только после этого рассмеялся.

— Милостивый государь, я сотрудничал и с британской разведкой, и с частным бюро господина Николаи после краха кайзера, с французами и с бельгийцами — самые, пожалуй, талантливые шпионы, чувствуют друга и врага, что называется ладонями... Не надо от меня таиться, это делает отношения между собеседниками фальшивыми, не получится диалога и потом не я вас искал, но вы меня...

— Если вам хочется считать меня шпионом, считайте, — ответил Фол, — иногда это нравится взрослым людям; какая-никакая, а игра.

— Я очень старый человек, я не помню, когда был взрослым. Мой друг и ваш добрый знакомый Александр Двинн позвонил из Вашингтона и сказал, что, возможно, меня навестит мистер фол, описал вас, у меня схватывающая память, а вы дали карточку с фамилией Вакс, вот и все... Что интересует вас?

— Очень многое, но сейчас более всего меня заинтересовали вы, Иван Ефимович.

— Я всех интересую. Все хотят обладать рецептом на выживание. Знаете, сколько мне сейчас лет?

— Семьдесят?

— Не стоит так грубо льстить... Вы же прекрасно видите, что больше восьмидесяти... И не говорите — не может быть! Мне девяносто два! Поэтому каждый день для меня так неповторим.

— Чем вы сейчас заняты, Иван Ефимович?

Грешев вздохнул, развязал тесемочки на старой папке, еще русская, дореволюционная, успел подумать Фол, и достал оттуда рисунок.

— Русский герб, двуглавый орел. Видали когда-нибудь?

— Конечно. В историческом музее.