Читаем Аукцион полностью

Зита собрала чемодан быстро и споро, так только Бэмби умеет укладывать, подумал Степанов; у Бэмби началась своя жизнь, и слава богу, я не вправе ее ни в чем упрекнуть, я обязан радоваться этому, иначе все будет противоестественным; годы — это потери, и ничего с этим не поделаешь; Роланд испытывал счастье, только если против него на поле брани выходила сотня; когда ему противостояло пять рыцарей, он испытывал раздражение; с каждым прожитым днем врагов у тебя все больше: болезни, ощущение одиночества, страх перед усталостью, которая не позволяет писать столько, сколько мог раньше, бессилие перед мыслью о том, что не успеешь сказать все то, что обязан; литератор подобен аккумулятору, жизнь постоянная подзарядка, только-только поднялся до понимания чего-то общего, только-только ощутил слово, как вдруг ударяет хвороба, и все уходит вместе с тобою в небытие... Ах, как прав был Уайльд, когда говорил, что слово более могуче, чем музыка и краски, оттого что в нем и страсть, и одухотворенность, и музыкальность, и цвет, и — главное — мысль... Хотя тайна накопления слова вечна, и счастье, если ты окажешься хоть частицей в этом процессе... Средние века подобны потаенному кладу человеческого духа, — аскетизм, отторжение самого себя от красоты и плоти, от дерзкой мудрости сберегло человечеству такой высверк мыслей и чувств, что люди заряжались им пять веков, — после того, как пришло Возрождение... Целое тысячелетие Европа таилась, прячась от самой себя... В этом ее молчании копилось то, что дало Галилея и Леонардо, Рембрандта и Эль Греко, а потом Матисса, Сурикова и Репина, а после Врубеля...

— Знаешь, я иногда думаю, — сказал Степанов, когда они вернулись на кухню и Зита включила маленькую электрическую плитку, — что эти мои трепыхания с нашими картинами не очень-то и нужны...

— Ты еще слушай идиотов... И потом, тебе завидуют... Живешь, как хочешь, девушки к тебе льнут, здоров...

— Здоров, — повторил Степанов. — Мечтаю скорее лечь на койку и уснуть. Думаешь, я смогу заниматься любовью?

— А мне нравится смотреть, как ты спишь. Тебе страшные сны показывают?

— Я их не помню. Только Бэмби помнит все свои сны.

— Бедненькая... Я так ею на выставке любовалась, так восхищалась ею. Какая же она красивая... Очень похожа на Надю.

— На меня тоже.

— А мой Колька похож на отца. Меня это стало пугать.

— Не вздумай ругать отца. Это оттолкнет его от тебя.

— Я знаю. Я хвалю отца, все время хвалю. А знаешь, как трудно постоянно врать?

— Но ведь что-то хорошее у тебя с ним было?

Зита пожала плечами:

— Рыбу прожаривать?

— Ни в коем случае. Я сыроед.

— Знаешь, все-таки самая прекрасная поэтесса — это Цветаева.

— Ты любишь только ее и Ахматову, да?

— Наверное... Великую поэзию создают несчастья.

— У вас с ним было хорошее, — убежденно сказал Степанов. — Разве Колька — это не самое прекрасное в твоей жизни?

— Да, — ответила Зита. — Верно. Где твой «брют»?

В восемь утра позвонила Бэмби:

— Па, я не опоздала?

— Нет.

— Я сейчас приеду и отвезу тебя в Шереметьево.

— Хорошо.

Зита вздохнула:

— Не говори Бэмби, что ты зря занимаешься своими картинами... Это ужасно больно слышать, так больно, что прямо сердце рвет... Кто тебя обидел?

— Никто. Просто мне так показалось. Я ходил за командировкой в одну газету, и так мне стало грустно...

— Да завидуют они! Не обращай внимания... Сколько у меня еще есть времени?

— Минут десять. Выпей кофе, Буратинка.

— Не хочу. Я поцеловать тебя хочу. И пожалуйста, позвони, когда приедешь; ты ведь только перед отъездами звонишь. А потом коришь атлетами...

— Выходишь за него замуж?

— Да.

— Правильно делаешь.

— Нет, неправильно. Просто он спортсмен, мастер, Кольке это нравится, мальчишка ведь...

— Ты тоже мастер.

Она усмехнулась:

— Я — бывший... А он еще катается... Он гонщик, понимаешь... Но если ты скажешь, что не надо, я не выйду.

Степанов закурил:

— Увы, я скажу «надо».

— Я все равно буду к тебе приезжать.

— Это нечестно.

— Честно. Любви у нас с ним нет, так, мирное сосуществование, очень удобно.

— Ты очень одинокий человек.

— Нет, — она покачала головой. — Очень одинокий человек ты, Юрьевич. И я ужасно тебя люблю...

«Нет, — подумал Степанов, — не то слово; ты просто привыкла ко мне, человечек, и тебе спокойно со мною, хотя, наверное, с атлетом лучше, да и молод он, следовательно, полон фантазий, а что такое фантазия, как не мечтание о совместном будущем, обязательно счастливом? «Люблю» — особое слово; кто любит попа, кто попадью, а кто попову дочку. Нет еще такого слова, не родилось, которое бы определяло наши отношения; они стали типичными; много молодых женщин тянется к мужикам моего возраста — и не за деньгами или благами, отчего так? Вот бы «Литературке» социологический опрос провести».

— Ты о чем, Юрьевич? — спросила Зита.

— О тебе, — ответил он и погладил ее по щеке. — Спасибо за то, что пришла, я очень тебе рад, Буратинка...

IX