Именно в этот вечер, изменив правилам, полковник легко поделился с сэром Мозесом кое-какими соображениями по поводу того, что младший брат начинает развивать чрезмерную активность на Острове; очевидна тенденция; да, вполне возможно, что некий русский связан со спецслужбами, но это надо доказать; попробуем; в этом направлении наши друзья работают, причем весьма активно; однако же меня не устраивает главный посыл: сейчас, когда в мире все трещит, совершенно неразумно, более того, рискованно мешать контактам на уровне университетов, живописи, литературы, музыки, журналистики; в конце концов, это такие мосты, по которым потом пойдут политики; князь Ростопчин совершенно нейтрален, истинный русский барин, вполне вжившийся в наш мир, очень, кстати, странно, не находите? Немец из Бремена являет собою образчик совершеннейшего архивного червя, он, кстати, помог нашим друзьям найти поразительные материалы об активности гитлеровской разведки в Шотландии, да, да, он охотился за человеком, который, служа в штабе рейхсляйтера Розенберга, был при этом офицером Шелленберга; к мистеру Золле обратились наши люди, и он сразу же передал свою документацию, совершенно открытый человек, доверчив и благороден... По-моему, если кто и должен быть заинтересован в нарушении такого рода контактов, так именно Красная площадь, не правда ли?

— Вопрос не однозначен, — ответил сэр Мозес. — В каком-то смысле Площади тоже выгодны такого рода контакты.

— Вы совершенно верно заметили: «в каком-то смысле». Но в каком? Здесь случай беспрецедентен: аристократ, лютеранин и красный. По-моему, Степанов опирается на моральную поддержку мистера Шагала, так что круг разрастается. Если бы мистер Шагал был коммунистом, я бы забил тревогу. Однако в данном конкретном случае, — если только мистер Степанов не проявит себя соответствующим образом во время визита, — я склоняюсь к тому, чтобы не мешать ему. Более того, было бы славно, найди мы силы оградить его от чрезмерной активности наших младших братьев. Как вы отнесетесь к такого рода препозиции?

— Это тот самый случай, когда я не готов к ответу, полковник, — ответил сэр Мозес после долгого молчания. — Может быть, в этом и есть симптом старения?

— Старость — это память. А вы продолжаете помнить имя сэра Годфри, не так ли?

— О да, блистательный журналист, мастер всякого рода шоу, порою играю с ним партию в Уимблдоне, очень хорош в обороне... Он вас интересует?

V

Мне кажется, что вдохновение — это страстный порыв неопределенных желаний, душевное состояние, доступное всем, особенно в молодые годы; у артиста, однако, оно несколько специализируется, ибо направлено на желание воссоздать нечто.

Пар двигает локомотив, но не будь строго рассчитанного, сложного механизма, недоставай в нем хоть крохотного и дрянного винтика, — пар растает в воздухе, уйдет! Огромной силы, заключенной в нем, как не бывало, пшик!

Трогает меня, что Репин превозносит мой акварельный прием. А рисую я задумавшуюся Лею. На столе серебряный двусвечник рококо, гипсовая статуэтка Геркулеса, букет цветов и только что сброшенная осенняя шляпа, отделанная синим бархатом; сзади белая стена в полутоне и спинка дивана с белым крашеным деревом и бледно-голубоватой атласной обивкой с цветами а-ля Луи Пятнадцатый. Это этюд для тонких нюансов: серебро, гипс, известка, окраска и обивка мебели, голубое платье — нежная и тонкая гамма; затем тело теплым и глубоким аккордом переводит к пестроте цветов и все покрывается резкой мощью синего бархата шляпы...

Твой Врубель.

7