Шекких рассказал о своем новом назначении не без тайной опаски. Он не боялся, что кто-то запрезирает или осмеет недавнего воина за воплощение в ипостаси почти комической: прихотливые изыски человеческого престижа эльфов не волновали нимало. Но Шекких опасался всерьез, что его пожалеть вздумают: проявления жалости могли бы сломить его окончательно. Но страхи его оказались напрасны: если эльфы кого и жалели, то не его, а скорее себя. Кто теперь будет потчевать их развеселыми байками, когда неистощимый балагур Шекких должен их покинуть? С кем теперь делиться всевозможными эльфийскими премудростями? Бедные мы, бедные… да и Шеккиху тоже не повезло: с такой развеселой компанией проститься приходится!

Проводы получились шумные и совершенно непарадные. Много пели, как у эльфов водится, много пили — как водится у людей, много давали обещаний свидеться после войны и тогда уже повеселиться по-настоящему. И подарок памятный на прощанье приготовили — а как же иначе? Хороший подарок, среди людей редкостный: лучший рисовальщик среди эльфов «Шелеста» три дня трудился, прежде чем почел изображение достойным своего боевого товарища. Эльфийские изображения — не чета картинам, нарисованным человеческой рукой, они постоянно движутся, да так, что глаз не отвести, — и все же Шекких медлил взглянуть на подарок: он смутно предчувствовал содержание картины.

Предощущение его не обмануло. Когда Шекких на другой день после проводов развернул заботливо обернутую дощечку, он увидел на ней то, что и ожидал. Художник с большим чувством изобразил его последний воинский подвиг. Шекких, неимоверно кряжистый — такой, каким он виделся эльфу, — взмахивал своей мускулистой сверх всякого вероятия рукой, из этой мощной длани вылетала кошка и вершила свой смертоносный путь с плавной стремительностью, снова и снова покидая тяжелую, словно из гранита иссеченную руку и устремлялась в верхний угол картины.

САПОГИ ВСМЯТКУ

Стрела вторая

Если бы на заставу был прислан новый ее командир, а не новый интендант, он бы несомненно вызвал всеобщее любопытство. Всякому интересно знать, по чьим началом отныне служить придется. Но едва ли кому интересен по-настоящему новый интендант: едва ли он окажется лучше прежнего, а остальное… остальное, впрочем, особого значения не имеет. Какая разница, высок ростом новоприбывший или низок, дороден или худощав — успеем еще насмотреться, успеем даже и наскучить его обликом.

Вероятно, так — или почти так — рассуждали новые сослуживцы Шеккиха, и оттого его прибытие на заставу произошло тихо и ничьего внимания не привлекло. Впоследствии пограничники локти себе кусали с досады, что не дали себе труда сразу же присмотреться к новому интенданту — а значит, никто не видел и не слышал, как именно происходил разговор нового интенданта с прежним. Хотя окно по случаю летней жары было распахнуто настежь, никто не пробегал по ним как бы случайно, никто не останавливался поправить пояс или якобы между делом осмотреть оружие, прислонясь к стене.

Однако заключительная часть представления разыгралась в такой непосредственной близости к окну, что ползаставы сбежалось поглазеть и послушать. К немалой досаде запоздавших зрителей, глазеть им пришлось недолго. Развязка не заставила себя ждать.

Новый интендант схватил прежнего за грудки, несколько приподнял и встряхнул. Раздался треск рвущейся материи, и интендант Ветт, лысеющий сорокалетний красавец, очутился на свободе. Зрители под окном затаили дыхание.

— А за порчу казенного имущества в лице моего мундира вы еще ответите, — тихо и злобно произнес Ветт, ясноглазый, как нашкодивший щенок.

И вот тут-то новый интендант вновь схватил Ветта и отправил его за окно таким движением, словно горшок с помоями выплескивал. Не успел еще Ветт весь выплеснуться, как новый интендант перемахнул через узенький подоконник и устремился за ним следом с криком: «Убью гада!» Ветт несся по двору огромными скачками, не разбирая дороги, словно безголовая лягушка. Поймать его было мудрено: его ошалелые метания из стороны в сторону были совершенно непредсказуемы. Однако пограничники не стали чинить ему препятствий, хоть и натерпелись от него немало. Навалиться скопом на одного, чтобы изловить и выдать на расправу… не воинское это дело. Да и по справедливости говоря, если уж никто из них до сих пор не придушил мерзавца, то весь он с потрохами принадлежит тому, кто имел достаточно смелости поднять на него руку. Тому, кто крикнул: «Убью гада!» — лишь он один имеет право покарать вора и лихоимца. Вот никто и не вмешался, предоставив двоим интендантам гоняться друг за другом, как им заблагорассудится.

Обнаружив, что никто не собирается его ловить, Ветт сдуру вообразил, что зрители на его стороне, и заметался еще пуще. Во всю глоту голося: «Помогите! Убивают!» Когда же никто и не подумал откликнуться, Ветт от ужаса окончательно потерял голову. Вместо того чтобы ринуться прочь, он опрометью понесся на Шеккиха и наскочил на него с разбегу.

— Убива-а-ют! — истошно заверещал Ветт.