Читаем Ателье [СИ] полностью

И, оборвав ненужную мысль, медленно протянул руку. Тронул ее щеку, ту, что не болела. Провел пальцами по виску, убирая длинные волосы, и, поведя ладонь дальше, положил на затылок, придвинул ее к себе, чтоб второй рукой обнять за плечи. Напрягая мышцы, вел руки осторожно, будто вываживал рыбу, боясь, что сорвется с крючка. И Даша мягко подалась навстречу. Забелело ее лицо, совсем рядом, нос коснулся щеки, защекотали голое плечо волосы, плечо прижалось к его груди. И, вдыхая запах волос, которые, казалось, еще спали и смотрели сны, что запутались в русых прядях, Данила прижал ее к себе целиком, медленно откидываясь на спину.

— Я не сплю, — шепнула она. И не отвернула лицо, когда он тронул губами ее рот.

Большая тахта чуть поскрипывала с одной стороны, два тела, соединяясь, достигали скрипучего края, а потом откатывались, и тогда было слышно лишь сдвоенное дыхание и движение темного воздуха, что переплетал еле заметные смутной белизной плечи, руки; вытянутую поверх женских ног мужскую ногу, округлость бедра, схваченную темной на светлом ладонью. Медленные движения ускорялись, потом замирали, и только дыхание плелось и плелось, с хрипом и тихими стонами, пока двое, как слепые, на ощупь узнавали о том, какие они без одежды. И вдруг, после приступа тишины, в которую приходили снизу неясные посторонние городские шумы, тахта вскрикивала, звеня пружинами, прокатывался под тяжестью тел неровный аккорд, и смолкал, уступая место голосам, что говорили без слов, нет, — пели.

Даша, распластанная под большим телом мужчины, откидывала голову, и все-таки полусонная, а может быть, впадая в новый сон, окутывающий то, что происходило, считала касания, не стараясь определить, что коснулось, и где, потому что везде был он. И только раз проснувшийся соглядатай удивился за нее тому, что тут и сейчас, оказывается, можно все — без стеснения и попыток выглядеть лучше. Можно быть только собой и делать. Или, не делая, подчиняться. И она, поднимая голову, чтоб поближе рассмотреть блестящие над ней глаза и зубы, кивнула пришедшему знанию, впервые принимая надоевшего соглядатая как часть себя, нужную часть, которая так хорошо берегла ее от ненужных и бесполезных обманов. И теперь, когда пришло настоящее, она может быть настоящей.

Глядя поверх большого плеча, рассмеялась в темноту. Данила, прижимая ее к тахте, целовал в шею и в ухо, шептал удивленные вопросы, а она мотала головой, обвивая его ноги своими, ставшими будто без суставов, будто вместо костей в них лишь сильные, беспрерывно пульсирующие мышцы, перетекающие по мужскому телу. Еле сдерживалась, чтоб не закричать в высокий потолок, так крикнуть, чтоб с грохотом попадали на крышу по-дурацки важные, смешные огромные буквы, которые из них над тахтой? Х… И… Д?

Она видела их перед глазами. Буквы-дома, белые-синие-зеленые, охваченные трескучим пламенем городского неона. Сквозь них шли единороги, помахивая витыми мечами, выросшими из круглых морд, ламы с текущими слезой глазами, гордые коты, скручивающие кончики хвостов… Черный огненный Город вращался и припадал к глазам — домами и улицами, не обижая зверей, проходил через их спины и головы, и Даша, открывая рот, наконец, закричала, глотая мир, всасывая его целиком в огромную глотку, чтоб стать им, наконец. Чтоб — стать.

И — стала.

Обессиленно смеясь, сползая руками по раскаленной коже, упала на спину, разлилась океаном, стекая с мужской спины водопадами ослабевших щупалец, укладывая их отдыхать, и они, превращаясь в Дашу-океан, плавно качали на себе ее мужчину, который все еще шел, нет, бежал, мчался, грозно дыша, как большой паровоз и не жалея ничего вокруг. Но ей не было страшно, потому что, даже отделившись, она продолжала быть частью его, жилой, соединяющей с бесконечным миром. И пока он шел от себя к ней, чего же бояться? Она — бесконечна и разна, и примет его. Сейчас. Вот. Вот… Вот!

Потом лежали, не разбирая, где чьи ноги и руки. Сблизив головы на сбитых подушках, смотрели, как по темному потолку медленно идут слабые блики, один за другим.

— Это с дальнего шоссе свет. Машины…

Голос у Данилы был хриплым и, проговорив, он кашлянул осторожно, чтоб не стряхнуть Дашину руку с груди.

— Мы над миром.

— Ага… Даш… А как называется ваше ателье? — он выпростал руку из-под скомканного покрывала и плавно положил ее на Дашин живот.

— По документам мы «мастерская по ремонту одежды». Галку это просто убивает. Она мечтает о вывеске, как получим все разрешения. И потому название все придумывают, каждый день. Она хвалила ваше. «Табити».

— Я думал это — ты. Будешь ты.

— Я?

Данила перекатил голову, чтоб касаться Дашиных волос. Заговорил медленно:

— Табити — богиня небесного света. Степная, скифская. Царит над бескрайними травами, и подол ее платья вышит облаками и солнечным светом. Я когда увидел тебя, в мастерской, я решил, это ты. Хотел сделать фреску. Но теперь вижу, ты не она. Не совсем она. Ты…

— Подожди. А ты откуда про нее?

— Это давно, из молодости.

— Ох, патриарх. Из какой молодости?