Читаем Атаман полностью

«Красавчик» косил глазами на потного Митрича, застывшего рядом с окровавленной нагайкой в руке. Он уже все видел! Видел, как выли не по-человечески, по-волчьи его подельники. Как мочились, а то и накладывали в штаны к ужасу одиннадцатиклассников, выстроившихся в стороне у стенки. Как превращались накаченные загорелые спины в рваные, исполосованные, ненастоящие, потому что настоящие такими просто не бывают, куски мяса. Когда пришла его очередь укладываться на лавку, он уже не смог подняться — пришлось помогать, и обмочился он раньше других, даже не с первым ударом, а как только привязали его и отошли.

Десять плетей — это даже крепкому на дух Атаману под конец показалось многовато. Но Митрич стоял твердо: если первому десять всыпали, хотя и уносили потом, ухватив за руки и за ноги — у самого колени подгибались, то и последнему столько же надо, а то что это будет за справедливость. Атаман вынужден был согласиться. Школьники-старшеклассники не все выдержали зрелище. Под конец из тридцати добровольцев-мальчиков, вызвавшихся поприсутствовать на наказании (правда, казаки понимали, что большинство из них приняли приглашение только как законный повод уклониться от уроков), осталось не более десяти. Да и те стояли бледные и вроде как напуганные. Но стояли, не уходили. В центре их небольшой группки, поглядывая напряженно, со сжатыми до белизны на косточках кулаками стоял сын Атамана Степан. Высокий, плечистый, с серьезными серыми глазами, весь в отца, как с самых пеленок отмечали подруги жены. Он одним из первых согласился прийти сюда, и может быть, эта его готовность передалась и другим одноклассникам, и они все до одного отправились в Дом культуры. К тому же, девочка, которую сотненцы пытались вчера изнасиловать, училась в этой же школе и закончила ее только несколько месяцев назад. Все ее неплохо знали и уважали. Роденков вечером рассказывал, что местные мужики собирались вчера что-то вроде засады устроить у въезда в станицу — соседей-павловцев отлавливать, чтобы ни один больше в Курскую не заехал. Ну, и естественно, не с пустыми руками караулить хотели — ружья в станице есть и сабли дедовские в ход пошли бы. Андрей еле их уговорил погодить с засадой. Мол, Атаман обещал лично разобраться с сотненцами. Только это и подействовало, остановились мужики, но неохотно остановились. Посмотрят, как у Атамана переговоры пройдут. А там определятся, что дальше делать.

Никита Егорович поглядывал на ребят, исподволь с удовлетворением на сына и думал, что эти вот десять парней потом передадут остальным все, что сейчас увидели, с подробностями, может быть, даже преувеличивая, и тем самым, сами того не ведая, начнут такой силы воспитательный процесс в душах и умах своих и своих ровесников, какой никогда бы и ни при каких других обстоятельствах не смогли запустить ни школа со своими гуманитарными, ни к чему не обязывающими программами, ни семья с родителями, которым надо на жизнь зарабатывать, а на детей времени уже не остается, ни даже авторитетные старшие товарищи, при условии, конечно, что они НОРМАЛЬНЫЕ. Митрич медленно поднял руку, и в напряженном воздухе раздался легкий рассекающий воздух свист.

* * *

… Виктор Иванович поерзал на переднем сиденье и обернулся.

— О чем думаешь, Егорыч? О чем с павловским Атаманом говорить будем?

— И об этом тоже.

— А я вот думаю, что не приведет наша поездка ни к чему. Что ему сказать такого, чего он не знает? А главное, что делать? Бандитскую станицу нам не перевоспитать. Они испокон такими были. Только раньше пыл на войну да на стычки с горцами выпускали, а сейчас ни того, ни другого нет, вот им драками и приходится довольствоваться.

Никита Егорович, задумчиво глядя в окно, постучал пальцами по коленке:

— Может, ты и прав. Ты, конечно, казак опытный, тебе видней. Слушай, Иваныч, — Атаман наклонился к переднему сиденью, — ты вот историей интересуешься, говорят, тетради с воспоминаниями казаков собирал (начальник штаба грустно вздохнул), а с чего вообще между станицами вражда пошла, знаешь?

Виктор Иванович словно дождался любимого вопроса. Он довольно блеснул взглядом и еще круче развернулся на сиденье.