— Ладно, съездим на днях. Смотри, там на лавочке, не наши сидят?

— Да, вроде, они.

Атаман первым свернул с тропинки и направился в сторону угадывающихся в отсветах дискотеки казаков. Василий Иванович поспешил за ним.

Драка

Юре Гойде — пожилому и мирному казаку — водителю автоколонны в субботу выпало дежурить на дискотеке. В напарники ему достался слесарь Колька Самогон. Колька — отдельная страница в истории станицы. Парень с редкой фамилией вырос в семье без отца, пропавшего еще на заре Колькиной жизни, с мамой и бабушкой, тоже женщиной одинокой. Женщины жили тихо, старушка тихая и верующая смотрела за огородом, мать работала уборщицей в школе. Только благодаря должности матери он школу и закончил. Если бы не она, сидеть бы ему по три года в каждом классе, с вечными двойками в дневнике. Из сострадания к маме и со вздохом облегчения его выпустили в срок с троечным аттестатом. Парень выдался крепким, в драки лез по поводу и без, и почти никогда не бывал битым. К 18 годам он уже несколько лет состоял на учете в милиции как завзятый хулиган. Не проходило месяца, чтобы участковый не наведался домой к Самогонам — показать очередное заявление об избиении, рассказать о том, что сына опять видели нетрезвого на улице. Она, соглашаясь, кивала головой и в очередной раз просила простить ее ребенка — он же еще несовершеннолетний. Все были уверены, что уже скоро жизненной школой для парня станет исправительно-наказательная система. Но вышло по-другому. Когда ему стукнул призывной возраст, мать отправилась в район и долго со слезами упрашивала начальника РОВД Семена Семеновича Жигулева — невредного, в общем, мужика, снять сына с учета и отправить в армию «на самую тяжелую службу», чтобы дурь из башки выветрилась. Тот долго не соглашался. В те годы план по призыву выполнялся с запасом, и таких ненадежных, стоящих на учете, забирать на службу не рекомендовали. Но в конце концов сердце у главного милиционера района оказалось не железное, и мужик сдался.

Парень попал в десантную учебку, а оттуда прямиком в Афган, в разведроту. Вернулся через два года с медалью «За отвагу» на груди. Станичники, наблюдающие за становлением Кольки, что называется, с пеленок как парня бесшабашного и хулиганистого, после армии перестали его узнавать. Он почти не изменился внешне — такой же упрямый подбородок, белокурый прямой волос и выстриженные виски. Разве что поухватистей размах в плечах да появилось во взгляде что-то такое, что соринкой застревает в уголках глаз ветеранов любых, даже локальных войн, если они, конечно, не просидели боевые выходы на штабных стульях. И вроде глядеть не мешает сильно, а все видится по-другому. Такое искривление зрения или восстановление до нормы — это смотря откуда смотреть — случается у многих вернувшихся с войны. Знание того, чего лучше бы и не знать.

Неожиданно для всех Колька перестал пить, даже пиво не употреблял. Уже через неделю после возвращения устроился в автоколонну. Мать, почти по Пушкину (знал классик, что писал), радости за сына не пережила и в том же году скончалась. Самогон остался с бабушкой, которая уже с трудом передвигалась и почти не выходила со двора. Разве что иногда добиралась до церкви, чтобы послушать проповедь или песнопения. Схоронив мать, он еще более посуровел и на предложение очередного бывшего товарища поскорбеть по ней за бутылкой поднес к его носу кулак-булыжник и коротко предложил попробовать для начала такое угощение. Больше к нему не приставали.

Он и на станичную дискотеку в составе казачьего патруля вошел неспешно, вперевалочку — хозяин. Остановился посередине еще пустого зала, вставив ладони под солдатский ремень, огляделся. Если до этого момента у кого-то и было желание почесать кулаки или еще как покуражиться, при виде уверенного Самогона, наверняка, пропало безвозвратно.

С Юрой Гойдой важно встали у стенки. Станичные девчонки с интересом поглядывали на Кольку. Он хмурил брови, стараясь не замечать заинтересованных девичьих взглядов, но кончики ушей предательски алели.

Гойде поначалу было не по себе — если бы не патруль — добровольно к дискотеке он и близко не подошел бы. Современная музыка, по его мнению, била по ушам и превращала подростков в идиотов. Своих детей Гойде Бог не дал — жена померла при первых родах, дитё не выходили, и с тех пор он официально не женился. Последние лет пять жил с 45-летней женщиной, у которой взрослый сын недавно переехал в столицу края, оставив родителей одних.

Постепенно Гойда осмотрелся и, не будь музыка такой громкой, чувствовал бы себя вполне комфортно. Тем более, когда рядом, сложив руки на груди, контролировал ситуацию бесстрашный и бесшабашный Самогон.