Читаем Атака! Атака! Атака! полностью

— Дай-ка я еще свинчу, — сказал Дмитриенко и полез под реглан к Белоброву, — там лейтенант злющий, но ордена уважает — И он принялся свинчивать Красное Знамя с кителя Белоброва. — И кашне давай, твое чище.

— Все, — простонал Мухин и сунул в рот кусочек шоколада, — он по грязи увидит. Грязь какая.

— Не увидит он по грязи, — сказал Белобров. — Ты знаешь, какой ты человек, Мухин?! На таких людях ВВС стоят, вот какой ты человек! Ты шоколад-то не очень лопай, он чтоб не спать.

— Весь китель издырявили, — сказал Дмитриенко, — зато показаться не стыдно.

Вся грудь его была в орденах. К двум своим он добавил четыре одолженных.

Мухин приоткрыл форточку и выплюнул шоколадку.

— Ты нам, Мухин, потом свою фотокарточку подаришь… Подаришь, а, Мухин?

— Ладно травить-то, товарищи офицеры, — хохотнул Мухин. — Здесь встать?

— Нет, уж ты к крылечку… И погуди…

— Гудеть не буду, — сказал Мухин и погудел.

Моросил холодный злой дождь. Каменистая дорога намокла, холодный ветер с залива дул порывами. Большая машина командующего остановилась у крылечка комендатуры. На крылечко сразу же выскочил розовощекий лейтенант. В растекшихся от дождя окнах тоже возникли лица. Дмитриенко в расстегнутом реглане, странно придерживая его рукой на коленях, поднялся на крылечко, протянул руку лейтенанту, и они оба исчезли в комендатуре. Лейтенант был тот, знакомый Белоброву по дню приезда. И автоматчик был тот же. Сейчас он» что называется, ел глазами машину командующего. И Белобров на всякий случай отодвинулся поглубже.

— Все, — сказал Мухин, посмотрев на часы и продолжая сидеть неподвижно, — вы как хотите, я поехал. Ну, ей-богу…

— Гудни, Мухин, — попросил Белобров.

— Нет, — сказал Мухин, — я вас понял, но гудеть не буду… — И опять погудел. — Я про это ТБЦ слышал… Туберкулез называется. От него сырое мясо помогает… — И еще раз сильно загудел.

В окне комендатуры опять появились лица, потом дверь открылась, оттуда вышел Черепец в рабочей робе, растерянный и с одеялом под мышкой. Глаз у него заплыл, и Белобров подумал, какое точное все-таки слово «фонарь». За ним лейтенант — начальник «губы», за ним Дмитриенко с длинной папиросой и в орденах, Дмитриенко что-то рассказывал лейтенанту.

— Ну теперь он рассказывать станет… — завопил Мухин и страшно загудел.

Дмитриенко пожал руку лейтенанту и побежал к машине.

— У Глонти сеструха этим же самым болеет, — сказал Черепцу Дмитриенко. — На пищеблоке, конечно, с этим нельзя, но на юге сразу поправится.

— Морошка от этого помогает, — Мухин тронул машину. — Здоровая ж баба… конь… — Он кивнул в зеркало.

Автоматчик на крыльце на всякий случай взял на караул, а лейтенант приложил руку к фуражке.

Втроем они спустились вниз, к пирсу. Среди военных и переделанных из невоенных в военные, крашенных кубовой краской кораблей, в ржавых потеках, видавший виды транспорт «Рефрижератор № 3» казался не кораблем, а каким-то недостроенным домом, пузатым и надежным. Вся палуба его была заставлена бочками с ворванью, труба дымила, как котельная, внутри что-то посапывало и стучало, и трап уходил с пирса круто вверх. На пирсе было холодно, всю ночь шел дождь, небо было низкое, серое, туманный залив надулся и почернел.

С горы осторожно спустился грузовик.

Белобров и Дмитриенко пошли к нему. Из кабины вылезла Екатерина Васильевна с укутанным в несколько одеял ребенком, из кузова выпрыгнула Шура и матросы.

Дмитриенко и матросы стали вытаскивать вещи, а Белоброву сунули ребенка. Опять дошел дождь. Екатерина Васильевна бежала позади Белоброва с зонтом, прижимая локтем большую лакированную сумочку, время от времени нащупывая что-то на груди.

— Что-нибудь говорит? — громко спросил Белобров у Екатерины Васильевны, она плохо слышала.

— Он завтра в школу идет, — крикнула Шура от грузовика, — сразу во второй класс. Что, мало каши кушали? — И с азартом стала помогать сгружать знакомый Белоброву письменный стол Веселаго.

Дождь забирал сильнее. Стройный и стремительный, сигналя прожектором, прошел по заливу лидер «Баку», он поднял волну, и все вокруг заскрипело и заплескалось. Подъехал аэродромный «пикап». Из кузова, из-под брезента, выбрался Артюхов, а из кабины Маруся потащила за собой фанерный чемодан с замочком и сетку с валенками. Она была растеряна и делала все медленно.

— Полундра, — сказал Черепец, — стоп. — И, пройдя через лужу, схватился за чемодан. — И чего вы па меня, девушка, так крепко обижаетесь?

Подбитый глаз у него заболел и задергался, раньше вот не болел, а сейчас заболел. Маруся не выдернула ручку чемодана, она смотрела мимо него, куда-то на залив.

— А чего мне на вас обижаться? Я и кто вы такой, не знаю, старшина и старшина… У ВВС много старшин.

— Так, — сказал Черепец мертвым голосом, — такие, значит, пироги…

Они стояли под дождем. Черепец молчал, молчала и она тоже.

— Бабушку поцелуй, балбес, — кричал рядом с ними какой-то майор из морской пехоты.

— Я им отрез ваш вручить хотел и ватин с прикладом, они не взяли, — сказал Артюхов, высунувшись в окошко «пикапа», он был обижен за Черепца до последней степени.

— Ладно, я возьму, — вдруг сказала Маруся.