Читаем Атака! Атака! Атака! полностью

В эту секунду Черепец увидел свою Марусю. Она стояла на ботишке и в темном мешковатом пальто сливалась с темной рубкой. И Черепец сразу же выругал себя, что стоял у кухни, когда понятно же было, что Маруся скорее всего на разгрузке маргарина и яичного порошка. Присутствие Маруси в корне меняло дело. Черепец сунул руки в карманы бушлата, надвинул бескозырку, крикнул: «От винта!» и, свистнув, покатил вниз по раскатанной рядом со сходнями дорожке. Холодный ветер с залива сразу ударил в лицо, высек и разбросал по щекам слезы, скоростенка получалась порядочная. В следующую секунду Черепец увидел прямо перед собой на накатанной дорожке толщенный ржавый обруч от бочки.

«Все», — успел подумать Черепец.

Спружинив сильное крепкое тело, он подпрыгнул. но перепрыгнуть обруч не смог, и, волоча его на одной ноге за собой, — «как в цирке», мелькнуло у него в голове, — вылетел на причал. Он увидел перепутанное лицо Маруси, рванувшегося в сторону Неделькина, убегавшего по трапу «туберкулезника» и шикарный голубой ящик канадского маргарина, вставший на трапе ребром, плавно покачнувшийся и со стоном рухнувший в воду. Хотя стонал, конечно же, не ящик, а лейтенант Неделькин.

— Так, сказал Неделькин, — значит, так.

Было тихо. Жирная волна — или Черепцу уже казалось, что она жирная, — плескала о края ящика. Из ботинка текла струйка воды.

«Налейте, налейте бокалы полней…» — пело радио.

— Здравия желаю, — ужасаясь сам себе, сказал Черепец и снял с ноги обруч, — интересно, какая собака тут обручи разбрасывает… — И зачем-то показал обруч сначала Неделькину, а потом Марусе.

Маруся смотрела па него, скорбно подняв брови на крупном меланхолическом лице. Несмотря на драматизм ситуации, Черепец успел подумать еще раз, какая она представительная и красавица.

— Лебедочкой надо бы зацепить, — сказал он «туберкулезникам», — чем мучиться-то… Тут траловая лебедочка есть… Зачем тогда техника дается, если не уметь ее полностью использовать?!

И, отцепив от борта ботишка багор, он, сев на корточки, погнал ящик с маргарином к берегу.

— Какая лебедочка?! — взревел вдруг пришедший в себя Неделькин и взмахнул трубочкой. — Вредитель! Вы ВВС позорите! Как ваша фамилия? Я вас арестую, слышите, эй, вы, вредитель!..

На голубом ящике голубая корова печально глядела на Черепца. Рядом с ним остановились крепкие, полные Марусины ноги и низ старого бесформенного пальто.

«Пальто ей сошью, — вдруг с необыкновенной ясностью понял Черепец, — черное суконное с меховым воротником». — И он представил Марусю в этом пальто.

— Попрошу не улыбаться, когда к вам обращается старший по званию, — сухо сказал Неделькин и засопел потухшей трубкой. — Как ваша фамилия, старшина?

— Черепец, — сказал Черепец и опять улыбнулся.

От Шуры Белобров уходил один. Было поздно. До аэродрома ходу было минут сорок, но можно было поймать попутку. Едва Белобров спустился вниз к почте, как напоролся на патруль.

— Вот предписание, — сказал он краснофлотцу-автоматчику. — Видишь, здесь штемпель госпиталя? Ты глаза-то разуй! — За сегодняшний день он так и не удосужился узнать пропуск-пароль.

— Пройдемте, товарищ командир, — вежливо, но твердо сказал автоматчик-краснофлотец. — Слово надо знать.

Белобров сплюнул, и они пошли. Из-за затемнения дома стояли черные, снег таял, вышла луна. Где-то была открыта форточка, там негромко разговаривали.

Комендатура была за углом, голубой деревянный дом с длинной занесенной снегом клумбой перед крыльцом. Дежурный комендант сидел на перилах крылечка.

— Слушай, — обернулся к краснофлотцу Белобров, — я же сегодня из госпиталя… Гад же ты, — добавил он, понимая, что садится.

В тесной комендатуре жарко топилась печь. Белобров снял реглан, положил под голову, с наслаждением вытянулся на деревянной скамье.

Дверца печки была открыта, огонь плясал на потолке. День закончился. Он был дома.

«На этом Дом флота заканчивает свои передачи, — сказал женский голос. — Спокойной ночи, товарищи».

— Будь здорова, подруга, — сказал с соседней скамейки чей-то сонный голос.

Радио выключилось, застучал метроном, и Белобров стал вспоминать, как Варя махала ему из окна ботинками. Но картина получалась какая-то неясная, расплывчатая.

В это утро был освобожден Севастополь, он предстал перед атакующей морской пехотой темный, обгоревший, а море было летнее, шел теплый дождь, и в море плавали деревянные обломки и трупы немцев. Американский десант застрял в джунглях Новой Гвинеи. Фельдмаршал Роммель прилетел в Берлин, надеясь склонить Гитлера к мирным переговорам, но Гитлер его не принял. Здесь же, иа Базе, ночи были холодные и небо по ночам казалось ледяным.

— Игорешка приезжает, — сказал Гаврилов, поморгал глазами и зачем-то показал телеграмму. — Вот жизнь, а, Саша!

Было скользко. На Восточном механики уже гоняли моторы, Белобров держал инженера под руку, и они шли, как два штатских человека, ноги у обоих разъезжались, и Белоброву было смешно. Гаврилов тащил на плече мешок, в мешке лязгали инструменты. Попыхивая густым на утреннем морозе дымком, выходил на поле каток. У столовой мыли «санитарку». Рядом вертелся Дмитриенко.