Читаем Аскольдова невеста полностью

— Проснулась наконец! — Велем бегло оглянулся. — А мы уж боялись, ты теперь так и будешь спать, пока тебя князь Аскольд поцелуем не разбудит, как в кощуне!

— И долго я спала?

— Да с вечера. Мы в дорогу собрались, тебя в лодью перенесли, ты не шелохнулась.

— А! — У Дивляны полегчало на душе, когда она убедилась, что проспала меньше суток. — Скажешь тоже — как в кощуне! Ты с похмелья дольше спишь… Ой, мать Макошь!

Наконец ей удалось выглянуть между плечами рослых братьев, и она увидела то, на что они смотрели.

Собственно говоря, братья несколько расступились и повернулись друг к другу, потому что смотреть было уже почти не на что. Битва закончилась, остатки голядской рати бежали к исчезли в лесу, а на лугу, перед избами селения Узмень, остались только тела убитых и раненых, поломанные щиты и разбросанное оружие. Ладожане даже не считали нужным вмешиваться, поскольку видели, что числом вражеская рать уступает дружинам Ольгимонта и Белотура почти вдвое.

— Пойти выяснить, из-за чего драка-то вышла! — Велем обернулся. — Селяня, Гребень, пойдемте. А вы при лодьях оставайтесь, позовем, если что.

Но хотя в остающихся он наверняка числил и Дивляну, она пошла вместе со старшими братьями. В конце концов, она Огнедева и имеет право знать, что происходит! Велем, обернувшись по пути с пригорка и увидев ее рядом, по упрямому выражению лица сестры понял: она останется только в том случае, если ее привяжут к дереву, — и то будет кричать. Поэтому просто махнул рукой.

Ольгимонт и Белотур, когда ладожане приблизились к полю битвы, уже ходили тут, разглядывая убитых, которых кмети поднимали и раскладывали рядком.

— Этого не знаю… — бормотал Ольгимонт, то и дело вытирая капающую из носа кровь. Вышитый рукав был порван и безнадежно испорчен, но более сильных повреждений на нем не имелось. — Этот вроде Дарминтас… или брат его Догайла, я их плохо различаю. Этого тоже не знаю… Откуда повылезли эти шишиги, из какой… — Он умолк, вдруг увидев Дивляну.

— Зато самый главный откричался. — Белотур, улыбнувшись Дивляне и приветственно кивнув, показал на тело Жирги. На рубахе предводителя, на груди расплывалось огромное темно-красное пятно, хорошо заметное на желтой ткани. — Это ты его?

— Это Сушина — топором. Ну, Сушина, все с него теперь твое и семья его твоя! — Ольгимонт, еще дрожащий от возбуждения, бледный, с раздувающимися ноздрями, словно впитывал запах крови, хлопнул своего кметя по плечу. — Смотри, Меч У него неплохой, и пояс знат…

Он запнулся, не окончив, и застыл, наклонившись над телом Жирги. Дивляна, которая топталась поодаль, закрыв нос рукавом, чтобы не вдыхать вонь, стоявшую над полем битвы, и отворачиваясь, чтобы не видеть изрубленных тел и выпущенных внутренностей, мельком глянула на него и заметила, как Ольгимонт изменился в лице, будто увидел нечто необычное. Тогда она все же решилась подойти — внимательно глядя под ноги и тщательно выбирая, куда ступить, чтобы ни во что не вляпаться, и заодно стараясь видеть вокруг поменьше. Не так давно, прошедшей весной, она уже дважды наблюдала последствия сражений словенов с русью Игволода Кабана, но сегодня все это вызывало в ней еще более сильное отвращение. Она с трудом подавляла рвотные позывы и, если бы не жгучее любопытство, давно бы убежала отсюда подальше.

— Не место тебе здесь, Огнедева! — Ольгимонт поднял на нее глаза, и вид у него был потрясенный. — На этом поле Мара хозяйка, и все это — ее добыча ныне… Уйди отсюда.

— Кто этот человек? Из-за чего вы сражались? Что случилось?

— Оплошал Жирга! — заметил Сушина. — На волок вышел за добычей, да сам на ловца наскочил! Не чаял он нас тут повстречать, вот и дружины мало взял. Зато нам удача — одним махом сколько родов обезглавили! Теперь и Норинь старая, и другие дикие голядцы посговорчивее будут.

— Пойти бы сейчас их и накрыть — пока не ждут.

— Накрыть — оно хорошо, да найдем ли? Без проводника и до Норини, раганы[15] старой, не доберемся. Хитрая старуха, далеко в леса забралась. Там и земли негодные, а все равно сидит, как лешачиха, лишь бы людей не видеть.

— Найдем и проводников. У нас пленные есть, раненые. Многие выживут, даст Макошь.

Ольгимонт все это время молчал, разглядывая тело Жирги. Потом, наконец, поднял глаза и посмотрел на Сушину:

— Послушай… Он теперь твой, но… отдай мне его пояс, хорошо?

Сушина с удивлением глянул на тело и пожал плечами: пояс был, конечно, яркий и нарядный, сотканный из нитей трех разных цветов, с красивым узором, но все же такие ткут все девки и бабы и особой ценности эти пояса не представляют. Вот, если бы кожаный был, да с серебряными бляшками, как у варягов или козар, тогда было бы понятно, на что польстился.

— Да забирай! Неужели мне для князя такой малости жалко? Только зачем тебе чужой пояс с чужими узорами?

— Да я бы не сказал…

— Что?

— Ничего… — с застывшим лицом отозвался Ольгимонт. — Мерещится что-то…