Читаем Артефакт полностью

Сейчас он сидел, развалившись в старом кресле, и читал. На душе было тепло и спокойно. Холодные щупальца непогоды бессильно шарили во тьме снаружи. А в камине, негромко потрескивая, горели поленья. Острый, совсем не старческий слух различал стук капель за окном. Они срывались с края крыши, покрытой шифером, и били о дно ржавой перевёрнутой бочки. Этот едва слышный звук тоже вплетался в атмосферу скромного уюта, и от этого старому сторожу становилось как-то особенно хорошо. Он забывал про книгу, закрывал глаза и напевал себе что-то, мыча в прокуренные, порыжевшие от табачного дыма густые усы.

На накрытом скатертью столе стояла широкая фарфоровая тарелка. На ней исходила паром только что сваренная картошка, обильно политая маслом и присыпанная мелко нарезанным укропом. На такой же тарелке рядом ждала своего часа крупная тушка курицы, запеченная в газовой духовке. В трёхлитровой банке плавали в рассоле огурцы, а венчала картину предстоящей трапезы большая непочатая бутылка виски. Петрович ждал гостя. Но это ожидание было совсем не в тягость. Вся еда была приготовлена в срок и совершенно не рисковала остыть.

Петрович отложил книгу и принялся набивать трубку, когда раздался громкий и настойчивый стук. Стучали не в дверь. Грохот был следствием настойчивых ударов снизу. В пол. Кого-то стук из подпола кладбищенской сторожки, да ещё и в ночное время, заставил бы поседеть, но Петрович легко поднялся на ноги и сдвинул в сторону задвижку шпингалета. Люк, ведущий в погреб, распахнулся и впустил ночного гостя.

Его внешний вид мог перепугать кого угодно. Но старый сторож давно был с ним знаком. К тому же за свою насыщенную, долгую жизнь он встречал персонажей гораздо страшней. Среди них были и люди – красивые и известные. Общаясь с ними, никто бы и не подумал, что руки этих «людей» по локоть в крови, а их омерзительные в своей жестокости дела вообще никак не соотносились с нормами человеческой морали.

Но, честно говоря, понятия «человеческая мораль», «нормы поведения» или «человек» никак не относились к ночному гостю Петровича. Он просто был его старым другом. Их связывал не один десяток интересных и опасных историй, и будь его гость человеком, они, наверное, обнимались бы при встрече и хлопали друг друга по спине. Но гость, не здороваясь, прошлепал грязными башмаками по полу и уселся во второе кресло. Не менее старое и скрипящее, чем то, в котором только что восседал сам Петрович.

Гость окинул взглядом накрытый стол и радостно хлопнул в ладоши. Затем он схватил бутылку и налил на двоих. Не дожидаясь Петровича, опрокинул содержимое своего стакана в пасть и набросился на еду. Петрович лишь покачал головой и присоединился к трапезе. Гость громко чавкал, периодически мыча что-то явно одобрительное. Насытившись, он откинулся на спинку кресла, громко рыгнул, полез в одну из сумок, висевших на поясе, и достал оттуда самую обыкновенную курительную трубку, вроде тех, что продаются в магазинах, и магазинный же трубочный табак. Недолго провозившись, он прикурил и выдохнул облако ароматного дыма. К этому времени Петрович закончил с едой и потянулся за своей трубкой, которую он так и не успел разжечь.

– Как сам? – привычно спросил Петрович.

Гость широко улыбнулся, обнажив острые зубы.

– Неплохо.

– И у меня неплохо. Партейку?

– Раздавай!

Возможно, за весь вечер это был единственный обмен фразами, в котором мата не было совсем. Петрович давно уже перестал обращать внимание на своеобразную манеру общения своего друга. Но даже для него – хорошо знавшего жизнь как с парадной, так и черной стороны, уровень сквернословия был запредельным. И вряд ли он стал водить дружбу с человеком, в чьей речи печатными были лишь предлоги да междометия. Но в случае с его другом все было несколько проще. Его извиняло то, что он не был человеком. А представители его расы вообще испытывали странную любовь к мату.

Друзья пили, курили и шлёпали картами о стол. Гость рассказал Петровичу последние новости, которые никогда не сообщат в официальных СМИ. Непривычному собеседнику было бы тяжело слушать, в основном, односложные предложения, щедро сдобренные матом, но Петрович давно привык к манере друга изъясняться. Он с интересом слушал его, периодически уточняя что-то. Время от времени гость выпадал из беседы. Он начинал ерзать и недовольно бормотать себе под нос. Проигрывать ему совсем не нравилось. А вот когда выигрывал, то громко щёлкал длинными узловатыми пальцами с острыми когтями и радостно восклицал что-то восторженно-матерное.

Петрович лишь усмехался в пушистые усы, поглядывая на странного приятеля. Наконец виски кончился. Гость перевернул бутыль и потряс, надеясь заполучить ещё каплю спиртного.

– Ыыы, б..я!

– Что?

– Кончилось всё, ёпт! Да и я засиделся. Домой пора, ёпт.

– Что-то вид у тебя уставший какой-то.

Гость уже сидел на краю прямоугольного отверстия в полу, свесив во тьму ноги. Он взглянул на Петровича желтыми глазами с кошачьим вертикальным зрачком и горестно вздохнул.

– Ход новый роем, мать его…