— У нас есть специалист по казням, — продолжал Жербье. — Но сегодня он отдыхает. Кто-то другой должен сделать его тяжелую работу. Нам придется научиться. Это не месть. Это даже не правосудие. Это необходимость. У нас же нет тюрем, чтобы защищаться от опасных людей.

— Верно, — сказал Феликс. — Я рад, что послушал тебя.

Его открытое круглое лицо выражало непреклонную ясность. Он осторожно развернул длинное кухонное полотенце, которое принес с кухни. Лемаск все еще дрожал. Но его дрожь была подобна слабости после приступа жара.

— Перенесите Дуна на это кресло, — приказал Жербье. — Феликс пусть встанет перед ним, я буду держать его руки, а Лемаск — ноги.

Дуна не сопротивлялся.

И рассеянно поражаясь тому, с какой легкостью все осуществлялось — со столь немногочисленными внутренними препятствиями — Жербье встал за спинкой кресла, над которой торчала голова Дуна. Но когда он взял Дуна за плечи, то остановился. Он только сейчас заметил, что на шее Дуна, чуть ниже уха, есть такая же родинка, что над верхней губой. Из-за этого крошечного пятнышка плоть вокруг него показалась более живой, более нежной, еще более уязвимой, как кусочек детства. И Жербье чувствовал, что эта плоть неспособна вынести ни грамма страданий. С такой плотью предательство Дуна показалось невинным. Бизон смог бы вынести пытки. И Феликс. И сам Жербье. Но Дуна не смог, как не смог бы и этот молодой человек, который сжимал колени приговоренного, и дышал как человек в последней стадии агонии.

Стоя напротив Жербье, Феликс ждал, пока руководитель даст ему сигнал. Но руки Жербье так окаменели, что он не мог поднять их до плеч Дуна.

— Без сомнения, в этот момент выражение лица Феликса было куда страшнее, чем у его жертвы, — подумал Жербье.

Потом он подумал о доброте Феликса, об его верности и храбрости, о его жене, о болезненном и недоедающем маленьком сыне, обо всем, что сделал Феликс для Сопротивления. Не убить Дуна означало убить Феликса. Живой Дуна мог выдать Феликса. Это тоже можно было прочесть на маленьком коричневом пятнышке и на нежной плоти вокруг его. Вдруг Жербье снова почувствовал силу в своих руках. Не вина Дуна в том, что ему придется умереть, и не вина тех, кто убьет его. Тот единственный, кто виновен во всем — враг, навязавший фатальный ужас французам.

Руки Жербье упали на плечи Дуна, но в то же время Жербье прошептал ему в ухо:

— Клянусь тебе, старина, ты не почувствуешь никакой боли.

Скрученное кухонное полотенце обвило слабую шею. Феликс бешено рванул за оба конца. Жербье почувствовал, как быстро жизнь покинула руки, которые он держал. Ему показалось, что конвульсии прошли по его собственному телу. Каждая из них давала Жербье новый заряд ненависти к немцам и тем, кто стал их орудиями.

Жербье перенес тело Дуна на матрас и накрыл красным одеялом.

Он подошел к окну. Через щели в ставнях он увидел только пустой участок земли. Место действительно было подобрано удачно.

Феликс надел свой котелок. Его короткие толстые ноги все еще не могли успокоиться.

— Мы идем? — спросил он хриплым голосом.

— Минутку, — сказал Жербье.

Лемаск подошел к нему. Его острое, нервное лицо все было покрыто потом.

— Я не думал, — сказал он, — что один человек может сделать так много для движения Сопротивления.

Он тихо заплакал.

— Я тоже не думал, — сказал Жербье.

Он бросил быстрый взгляд на красное одеяло и добрым голосом сказал Лемаску:

— Ты всегда должен носить с собой таблетки цианида. И если тебя схватят, придется воспользоваться ими, старина.

Отправка в Гибралтар

І

Жан-Франсуа очень быстро шел вдоль Английской променады, хотя было еще слишком рано, чтобы посетить фешенебельный бар и, как каждый день, встретиться там с парой друзей, такими же, как и он, беженцами из Парижа, кому, как и ему, нечего было делать.

Жан-Франсуа торопился из-за солнца, из-за моря, накатывавшего на берег, и из-за своей молодости. Перед тем как выйти на Площадь Массена, Жан-Франсуа остановился у ателье модного портного. В витрине висели халаты из тончайшего шелка, которые можно было купить без карточек. Жану-Франсуа не слишком была нужна одежда. Но он все же зашел в ателье. Так или иначе, ему чем-то необходимо было заняться. Продавец улыбнулся ему, потому что все улыбались Жану-Франсуа. Жан-Франсуа был красив, строен, прост, с голубыми глазами, которым нечего было скрывать. И так как продавец улыбнулся ему, Жан-Франсуа купил два шелковых халата. Он вышел на улицу, чувствуя себя полным дураком, и рассмеялся. В эту минуту он заметил человека в кожаной куртке, невысокого, толстенького и сильного, у которого плечи при ходьбе очень сильно тряслись.

— Феликс, — радостно крикнул Жан-Франсуа, — Феликс Тонзура!

Человек обернулся твердым, быстрым движением, узнал Жана-Франсуа и только потом улыбнулся. Они вместе служили в разведывательном корпусе во время войны.

— Ты не изменился, старина, — сказал Феликс, — все такой же молодой и красивый.

— А как насчет тебя, давай посмотрим… — начал Жан-Франсуа.