Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Хамза изучал императора, пока тот говорил. За тот год, когда турок видел его в последний раз, император, похоже, постарел на десять лет; его каштановые волосы заметно поседели, морщины на лице напоминали траншеи. Но слова любезного ответа были проникнуты решимостью, которой раньше не было, и едва скрытым гневом. Хамза всегда считал Константина солдатом, продвинутым происхождением и обстоятельствами за пределы своих способностей, слабым человеком. Но сейчас император выглядел каким угодно, только не слабым, и, глядя в его черные глаза, Хамза видел ответ, который он получит, – и это был тот ответ, которого он на самом деле ожидал.

Однако прочие мужчины вокруг императора выглядели гораздо менее уверенными. Многие уже поворачивались к своему владыке, готовя возражения. Одного из них Хамза узнал. С ним он играл в тавла в Генуе. Феон Ласкарь. Именно он заговорил, когда слуга пригласил Хамзу выйти в переднюю комнату. «Мой господин…» – произнес Феон, потом дверь закрылась.

Эта комната была больше, чем обычная передняя. В ней располагалась свита – священники и монахи в рясах; секретари в плащах писцов; итальянцы в ярких одеждах; солдаты. Один из них привлек внимание Хамзы сразу по нескольким причинам. Доспехи мужчины не подходили друг другу и по размеру своему хозяину; он держал лук, который, как сразу заметил Хамза, украсил бы и его собственную коллекцию. Но в первую очередь он заметил одну странность.

У мужчины был искусственный нос.

Хамза изучал его несколько мгновений – пока мужчина не поднял голову и вернул взгляд. Хамза отвернулся к столу с угощениями. Они были нетронуты, разложены здесь только ради него, и потому стол, как из рога изобилия, покрывали копченая рыба, мясной кебаб, фрукты, хлеб, долма и горшочки, от которых пахло тушеным ягненком. Хамза знал из сообщений лазутчиков, что город пока не голодает, но в нем уже чувствуется нехватка многих продуктов. И по реакции стоящих поблизости людей, по их сосредоточенным взглядам было видно, что никто из них много недель не видел такой роскоши. Им было приказано не есть. Еду зарезервировали для него; это излишество было посланием, даже немного оскорбительным в своей очевидности.

– Прошу вас, – сказал он, возвышая голос, так что все обернулись к нему. – Я пощусь, принося эту маленькую жертву Аллаху, милостивому и милосердному. Но это не причина, по которой таким великолепным кушаньям до́лжно пропасть. Прошу вас.

В первое мгновение никто не шевельнулся. Потом вперед шагнул мужчина, дородный монах. За ним другой. Затем, поначалу делая вид, что никуда не торопятся, но тут же отказавшись от таких попыток, все люди в комнате поспешили к столу.

Все, кроме одного человека, отметил Хамза. Человек с искусственным носом не двинулся; он просто продолжал смотреть на турка. Было в этом что-то нервирующее, напоминающее Хамзе одного из его ястребов. Пожав плечами, он отвернулся, опустился на колени лицом к Мекке и начал молиться, стараясь выбросить из головы жадную трапезу многих мужчин и пристальный взгляд одного.

Он едва дошел до середины своей третьей молитвы, как дверь открылась, и вырвавшийся оттуда взрыв разговоров отвлек его. Он поднял взгляд – и увидел, как к нему идет посланник, с которым Хамза встречался в Генуе. Мужчина пренебрежительно посмотрел в сторону стола, и люди с перепачканными губами тут же разошлись. Посланник подошел к Хамзе как раз в ту секунду, когда тот поспешно пробормотал завершающую молитву и встал.

– Я сопровожу вас к воротам, – безучастно произнес Феон на османском, будто продолжая беседу, прерванную несколько минут назад, – и сообщу вам ответ императора по пути.

Хамза зачем-то оглядел комнату, но мужчина с ястребиным взором уже ушел. Он вновь сосредоточился на стоящем перед ним человеке – и на собственном удивлении. Быстрота ответа сама по себе была необычной, а манера сообщить о нем – беспрецедентной. Для таких переговоров существовал ритуал, особенно у помешанных на протоколах греков. Хамза полагал, что его еще призовут к Константину, хотя бы один раз, для обсуждения, встречных предложений, пояснений…

Следующие слова Феона, когда он повел Хамзу к внешним дверям, ответили на эти мысли:

– Император выразился прямо и откровенно. Он предлагает султану дань в любом размере, который тот потребует…

Поскольку протокол был отброшен, Хамза прервал грека:

– У него ничего нет. А даже если б и было, нет суммы настолько огромной, чтобы она была принята.

– Императору это известно.

Феон вел Хамзу вниз по лестнице; сзади звенели по мрамору шпоры шестерых гвардейцев.

– По этой причине он не хочет вновь встречаться с вами. Он твердо решил победить или умереть. Либо придет спасение, по суше или по морю…

– Оно не придет.

– Либо оно придет, либо мы будем меряться силами на стенах наших предков. Умрем на них, если так пожелает Господь. Отобьемся, если Он того захочет. Мы в его руках.

Феон легко улыбнулся, они вышли на нижний этаж дворца.

– Таковы его слова. Он просил, чтобы я в точности повторил их.