Флатенел рассмеялся и пошел заниматься своим делом. Его помощник остался, подошел ближе. Только сейчас Григорий заметил, что тот держит в руке, – лук, оставленный на платформе.

– Он принадлежал моему отцу, – сказал офицер, – но у меня никогда не было его мастерства. И уж подавно нет твоего. – Он протянул Григорию лук и колчан. – Я почту за честь, если ты возьмешь его и воспользуешься им ради нашего города.

Григорий мгновение смотрел на изумительное оружие, потом взял его.

– Это честь для меня, – ответил он. – Как тебя зовут?

– Архимед. Моим отцом был Танос из Ферапии.

– Я помню его – и его умение. Я буду стремиться быть достойным его. И я верну его тебе, Архимед, когда мы победим. Если доживу до этого.

Офицер улыбнулся, кивнул и ушел. Григорий вновь обернулся к городу. Садящееся солнце заставляло его пылать, купол Святой Софии казался ярким багрово-красным пламенем. «Наш город», – подумал он. Григорий сражался с турками за золото и сражался с ними за Константинополь, и хотя всегда сражался хорошо – ибо любил сражения, – он заново открыл то, что укрепляло сердце и заставляло петь тетиву.

Причину. Настоящую причину.

Суда снова сошлись, дожидаясь, когда сядет солнце и в темноте поднимут бон. Имперская баржа была близка к «Стелла Маре». Достаточно близка, чтобы Григорий расслышал звонкий смех. Мальчишка, Бартоломео, невредимый, на кормовой палубе каракки размахивал перед своим отцом ятаганом, военным трофеем. И, глядя на отца с сыном, держа в руках оружие, принадлежавшее отцу и сыну, Григорий вспомнил, что за этими высокими стенами есть и другие причины – и что он наконец-то готов с ними встретиться.

Глава 21

Последствия

В отаке султана было жарко, ибо его полотняные стены и крыша прогрелись под дневным солнцем, а ночь еще не вступила в свои права, чтобы охладить его. Но жар в равной степени излучало и содержимое павильона. Не жаровни, которые оставались темными. Жар исходил от людей, от их страха, под их гомлеками тек пот, капал вниз, на складки шелковых шароваров.

Все знали, ярость Мехмеда может обрушиться на любого. И потому все беи и белербеи, все паши, даже имам не поднимали взглядов. Те, кто не закрывал глаза, могли разглядывать сложные узоры измирских килимов, устилавших землю. Остальные не осмеливались даже на это.

Но с ушами ничего не поделаешь, хотя большинство людей предпочло бы не слышать непристойности, а зачастую – богохульства, которые изрыгал их вождь. Однако в каком-то смысле они были предпочтительнее тех спокойных слов, которые прозвучат следом, охлаждая ручейки пота, бегущие по спинам.

– Ты не просто потерпел неудачу, Балтоглу, – прошипел Мехмед. – Это худшая из всех неудач! Там, где все христиане смотрят со своих стен, именно там ты провалил дело. Из-за твоей глупости, из-за твоей трусости наши люди, которые следили за битвой, начинают сомневаться, бояться приговора Аллаха, задумываться обо всех тех случаях, когда сыны Исаака нападали на этот город и не могли его взять.

Он наклонился к лежащему на полу мужчине, сунул ему под подбородок бастинадо и поднял палкой перевязанную голову.

– Ты слышишь их, свинья? Слышишь, как радуются колокола неверных?

Султан поднял голову мужчины еще выше, поворачивая ее в сторону города. Все люди в шатре слышали и болезненный стон Балтоглу, и далекий, непрестанный, радостный трезвон.

– Ты вручил им подарок. Хотя твои люди превосходили их числом в десять, в двадцать раз, твоя глупость, твоя трусость даровали им то единственное, что я пытался отнять, – надежду!

Он отпустил голову военачальника. Та с глухим стуком упала на ковер у ног султана, обутых в тапочки, и Хамза, рискнув приподнять голову, увидел на повязке болгарина свежую кровь. Повязку скоро придется сменить, как и три предыдущих. Какой-то удар вмял забрало Балтоглу в глаз, и металл пришлось удалить вместе с глазным яблоком.

Сейчас Мехмед обернулся к единственному стоящему мужчине, и отданный им приказ означал, что отсутствие глаза скоро перестанет тревожить болгарина.

– Казните его, – тихо сказал Мехмед. – Я хочу, чтобы его голова торчала на шесте перед моим отаком, и пусть весь мир видит, что случается с теми, кто подвел меня.

Вперед выступил огромный мужчина. Последний раз Хамза видел его с совком в руках в садах дворца в Эдирне. Но бустанчи, дворцовые садовники, были заодно и палачами султана, и этот держал при себе инструменты своего ремесла. Они-то и заставили мужчину замешкаться и заговорить – первый голос, кроме Мехмеда, прозвучавший в отаке с тех пор, как сюда втащили опального капудан-пашу.

– Лук или меч, о бальзам мира?

Мгновение Мехмед недоверчиво глядел на него, потом взорвался:

– Я хочу, чтобы ему отрубили голову, глупец. Или ты собираешься сделать это тетивой?

– Владыка владык…

Бустанчи поднял с пола тяжелый меч, нагнулся и схватил болгарина за волосы на затылке, вызвав новый стон и булькающие в крови слова, понятным из которых было только одно – «милосердия».

– Не здесь, идиот!

Мехмед сильно ударил мужчину по плечу своим бастинадо.