Если б вы могли видеть сквозь эти стены, какую славу вы узрели бы? Не только камень, хотя город наполняют высокие колонны и великолепные форумы, несущие жизнь акведуки и пурпурностенные дворцы. Не только искусство – хотя на золотых деревьях сидят поющие золотые птицы… инкрустированные драгоценными камнями серебряные иконы украшают дома и храмы… люстра из десяти тысяч стеклянных частей хранит свет самих небес…

Ибо есть и другая слава – наших слов. Тексты, переведенные со всех языков мира, включая твой. Древние и новые, алхимия и любовные поэмы, история и медицина, философия и геометрия, копии в цветных чернилах и безупречном почерке монахов и ученых. Знания, найденные и открытые заново, по каждому вопросу, который интересует человека. Законы, собранные в кодекс, как то было сделано по приказу императора Феодосия девятьсот лет назад, и применяемые по сей день всюду, где есть цивилизованные люди.

Слова – намерения Бога, разъясненные избранными Им людьми. И все же, возможно, истинная причина, по которой Он избрал нас, заключается в том, что Он знал: только мы из всего мира можем построить для Него дом, достойный Его величия.

И потому знай: даже если вы сможете обрушить эти стены и достичь жилища Бога, дальше вы не пройдете. Ибо на вершине своего триумфа будете низринуты огненным мечом архангела Михаила, ведущего небесную рать. Если вам повезет, то в мгновение, прежде чем Он сбросит вас в вечные муки, вы узрите Его величие. Смотрите на необъятный купол, сплошь покрытый мозаикой бесконечного разнообразия и цвета. Слушайте, как тысячи, что могут вместиться в него, поют в унисон Ему хвалы. Чувствуйте сладкий аромат тысячи лет драгоценнейших благовоний, пропитавший сами камни.

Это Айя-София, церковь Божьей Мудрости. Бог живет здесь, и он не позволит вам выгнать Его.

Я знаю, ты не можешь этого увидеть. Ты видишь только стены, которые можно обрушить, и немногих людей в жалких доспехах. Так дай мне рассказать тебе о последней вещи, которую ты не можешь увидеть. О том, что делает этот город непобедимым.

Ты не можешь увидеть мою любовь к нему.

Она не тверда как камень. Она не воодушевляет, как история, не поддерживает, как слова Бога. Моя любовь сделана из самого воздуха, из ветров, дующих с востока и запада, из запахов, которые они приносят каждый сезон. Из солнца, которое проходит надо мной к Босфору, охватывает пламенем купол Божьей Мудрости, ложится на каждую колонну – веху нашей истории, превращает воды, что окружают и поддерживают нас, из голубоватой расплавленной стали наших мечей в зелень императорских глаз. На своем дневном пути солнце бросает ровный свет на весь город, задерживается, будто любовник, неготовый расстаться… а потом внезапно убегает, не в силах обернуться, стремясь поскорее вернуться назад, как всегда.

Как и я. Если я слишком устану, чтобы поднять меч, я лягу в брешь помехой твоей ноге; и если моей жертвы будет недостаточно, чтобы искупить мои грехи, возможно, ее хватит для одной Божьей милости: пусть я проведу свое время в чистилище камнем Константинополя. Под этим светом, вдыхая эти запахи, частью истории. Частью величайшего города на земле. Каким он был. Есть. И будет всегда.

Я – Константин Палеолог, император, сын Цезаря. Я – пекарь, канатчик, рыбак, монах, торговец. Я – солдат. Я – римлянин. Я – грек. Мне две тысячи лет. Я родился свободным только вчера.

Это мой город, Турок. Возьми его, если сможешь.

Глава 16

Кораблекрушение

И Григорий думал…

Безносый человек тонет быстрее, чем любой другой.

Он предполагал, что так и будет. И здесь, в конце жизни, он это доказал. Туда, где его изуродовал человек, хлынула вода. Прощальное следствие жестокости, разрушившей его жизнь. Он чувствовал вкус моря, погружаясь в него, равные доли соли и горечи.

Он, некогда обожавший плавать, семь лет избегал моря. Все эти годы он многими способами ухаживал за смертью. Если нужно было подложить петарду под ворота, он подкладывал ее и зажигал фитиль. Если брешь удерживал какой-нибудь здоровенный турок, он вызывал его на бой, убивал – и вел за собой в атаку. Укрытый темнотой, он прокрадывался во вражеский лагерь и подслушивал тайные планы в разговорах у костров. Его тело покрывали шрамы, вздувшаяся червями плоть от ударов мечей, вмятины от ядер, зазубренные линии от наконечников стрел. Любой из них мог принести ему покой.

Он видел все шрамы, пока тонул. Доказано было и другое – ибо Феодор, командовавший имперской галерой, рассказывал ему фантастические истории о море, и среди прочих – что когда тонешь, перед глазами мелькают все события твоей жизни. Старый лучник был прав. Такой была часть последних, самых горьких мыслей Григория. Эта и другая: пытаясь избежать смерти на стенах обреченного Константинополя, он нашел смерть в бегстве оттуда.