Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Он повернулся, сплюнул через край башни, но встречный ветер подхватил плевок и размазал его по плащу Гранта. Феон с отвращением смотрел, как мужчина вытирает ткань, ругаясь непонятными фразами, звучащими как гравий в барабане. Потом Грант поднял взгляд:

– Ты еще не нашел мне селитру?

– Возможно. Подойди ко мне попозже. А сейчас прошу извинить.

Феон пошел вниз по лестнице, но споткнулся на последнем шаге, запутавшись в ножнах. Сзади послышался смешок германца, издевка не хуже птичьей, но Феон не обратил на него внимания, хлопая по спинам и прокладывая себе путь к императору. Когда он подошел, Амир, ручной мусульманин Джустиниани, описывал стяги, вившиеся вдалеке перед огромным шатром.

– Это знамя Мехмеда. Как султан, он имеет право на девять конских хвостов, которые развеваются под золотым шаром и полумесяцем Кибелы. Там же висят колокольчики. Серебряные, сладкозвучные…

– К дьяволу колокольчики, – проворчал Джустиниани, – нам всем уже доводилось видеть это знамя. Позволит ли острота твоих неверных глаз увидеть, что стоит перед знаменем? Почти точно напротив нас?

Амир усмехнулся:

– Мои неверные глаза – дар Аллаха, хвала Ему, и моя память подсказывают, что это орудийная позиция.

– Разумеется, это проклятая орудийная позиция! – прорычал Энцо, правая рука Командира. – Но сколько там орудий?

– В центре? Я вижу только одно. Одно огромное дьявольское орудие.

Послышался ропот – люди делали отвращающие знаки, – потом все разом стихло: заговорил один человек:

– Это то, о котором нам докладывали лазутчики? Как они его называли?

Император обернулся:

– А, Ласкарь! Ты единственный ученый среди нас. Разве это не какое-то ученое название?

Феон пожал плечами:

– Не думаю, василевс, раз уж его назвали турки. Но они называли его на греческом. Они зовут его «Гелеополис».

– «Берущий города», – повторил Константин и надолго умолк, глядя вдаль. – Довольно высокомерно, мне кажется. По крайней мере, пока мы не увидим, как этот «берущий» попытается взять. Думаете, ждать нам недолго?

– Недолго, ваше величество, – ответил Джустиниани и указал массивной рукой. – Даже мои пожилые христианские глаза видят, как они суетятся вокруг этой штуки. Я сомневался, в какой именно слабой точке они приступят к делу. Но они выбрали эту, у вашего дворца, где стен только две и они выгнуты, как собачья нога, ведущая к Рогу.

Он посмотрел в ту сторону, направо, потом прямо вниз и нахмурился.

– Эта дверь вон там. Калитка. Как она называется?

Неохотно оторвав взгляд от пушки и суеты вокруг нее, Феон подошел к краю, заглянул вниз, за зубцы, и увидел маленькую деревянную дверь там, где одна стена сходилась с другой.

– Керкопорта, – сказал Константин. – До недавнего времени она была заделана. Некоторые старики помнили, как она бывает полезна, чтобы выскользнуть наружу и ударить по врагам. Братья Бокьярди подтвердили это, когда прибыли первые турецкие отряды.

– Слава нашим венецианским союзникам, – сухо заметил Джустиниани. – Ее снова заделали?

– Трижды, Командир, – ответил Энцо. – Хотя мы можем открыть ее за несколько минут, когда вы прикажете сделать вылазку.

– Присмотри, чтобы она осталась заделанной. Дни вылазок прошли. Мы не захотим, чтобы на наших флангах открывались двери, даже маленькие.

Джустиниани вновь посмотрел на турок:

– Похоже, они готовятся стрелять, ваше величество. Вы не хотите уйти?

Константин покачал головой. Послышались возражения, но он возвысил голос:

– Друзья мои, если Господь решит убить меня первым выстрелом этого сражения, значит, он уже отдал наш город неверным. Мы увидим много выстрелов, прежде чем избавимся от врагов. Я и не буду вздрагивать ни от первого, ни от последнего.

В новой, тревожной тишине все вновь обернулись к глядящему на них жерлу. Но секунду спустя тишину нарушил скрипучий смех. Люди потрясенно уставились вверх – кроме Константина.

– Смеющийся голубь, – с улыбкой сказал император. – Он немного припозднился. Но весна наконец-то пришла.

* * *

– Ты слышишь ее, здоровяк? – прошептал Рашид. – Это смех первой девственницы Константинополя, которая увидит обнаженным твое мужское достоинство.

Ахмед опустил взгляд на ухмыляющийся рот и редкие зубы, торчащие, как пожелтевшие камни в Красном море. Один нарос на другой и торчал сквозь десну. По какой-то причине вербовщик Ахмеда так и не принял его первого ответа: мол, он здесь во славу Аллаха. Не принял и второго, выдавленного во время долгого марша от Эдирне: ему нужно золото, чтобы семья больше никогда не голодала. Для Рашида эти причины были важными, но вторичными. Главным для него за стенами Константинополя были греческие женщины, которых можно брать по своему усмотрению. Рабыни, которых он сможет грубо насиловать день за днем, пока не измотает, а потом продать. Рашид не мог поверить, что прочие не разделяют его похоть. Особенно этот крупный молчаливый мужчина, которого он выбрал своим телохранителем и мишенью для насмешек.