Читаем Армагеддон. 1453 полностью

– Вы знаете, что мы уже собрали число пророчества, – продолжил он. – Вы сами привели их, собрали под моим тугом. Придет еще больше. Намного больше. Однако что за армия встретит нас? Никогда еще наши противники не были так слабы, так разобщены. Мы будем сражаться только с теми немногими, что живут там. Никто не придет им на помощь. О, они будут шуметь, будут бряцать оружием – но не поднимут его. У меня есть подписанные договоры с ужасным Хуньяди, Белым Рыцарем Венгрии. С Бранковичем из Сербии. Папа льет слезы… и не более того. И даже если угрызения совести в конце концов настигнут их и они придут, будет слишком поздно.

Он заговорил еще тише, и мужчины подались к нему.

– Слишком поздно. Ибо мы уже превратим их храм, Айя-Софию, в мечеть.

Громче крики «Аллах акбар!», больше голосов. Султан чувствовал, как настрой в шатре сдвинулся. Недостаточно – пока. Скоро – возможно. После других убеждений.

Он перевел дыхание.

– Отделенный, слабый, одинокий? Да. Но если мы оставим Константинополь сейчас – сейчас, когда мы так сильны, когда сошлись звезды и люди, – кто знает, не придет ли другая держава, чтобы вновь сделать его сильным? Наши враги венецианцы, которые некогда владели им. Наши враги венгры, вечно жаждущие нанести нам удар. Пока его ворота закрыты для нас, их можно открыть врагу, способному сделать то, чего не могут ослабевшие греки, – использовать лучшую в мире гавань, город, который разрезает пополам наши земли Анатолии и Румелии, и ударить нам в спину.

Новые перешептывания, еще неопределеннее. Мехмед энергично продолжил:

– Сейчас, как никогда прежде, у нас есть шанс навсегда положить конец этой угрозе.

Он чувствовал перемену в шатре. Мысли людей начинали склоняться. Однако еще слишком многие балансировали на лезвии кинжала.

Пришло его время. Тот момент, который они с Хамзой обсуждали. Султан обернулся к единственному человеку, который еще мог направить людей на другой путь.

– Что скажешь ты, мой великий визирь, самый уважаемый из советников моего отца и моих? Сомнения все еще лежат на твоем достойном челе. Выскажи их. Для нас будет честью услышать твою мудрость.

Кандарли Халиль-паша моргнул. Все знали, что молодой султан не сможет начать это предприятие без его помощи. И потому обращение к нему на открытом совете было приглашением качнуть колеблющихся назад. Это был вызов, в нем крылась опасность, и великий визирь осторожно подбирал слова своего ответа.

– Убежище мира, вождь всех народов, я слышу тебя. Твои слова мудры, твои приготовления понятны, твои храбрость и умения несомненны. Однако вы говорили о великих воителях – двумя из них были ваши непревзойденные дед и отец, и я стоял рядом с ними, когда оба они приходили к этому городу и потерпели неудачу.

Он сделал паузу, и потому слова Мехмеда не прервали его:

– И почему же они потерпели неудачу, старый воин?

– Здесь есть люди опытней меня, чтобы говорить об этом. Но я считаю, что две вещи препятствовали сынам Исаака, сколько бы велики ни были их число и вера. Две – вода и камень. – Он огляделся, облизнул все еще грязные губы. – Моря, которые охватывают этот город с двух сторон, и тройная стена, которая запечатывает землю.

Новые перешептывания. Наступал момент, который предвидели Мехмед и Хамза: время для двух ударов, быстрых, как выпад меча. Один – словами. Второй… чем-то иным.

– Я благодарю тебя, дядя, за твою мудрость. Я долго размышлял над этими вопросами, как многие размышляли над ними до меня. Вода и камень, они самые.

Он оглянулся. Хамза вернулся в шатер, кивнул, и Мехмед повернулся к людям:

– Мы – гази, мы предпочитаем твердую землю Бога под копытами наших коней, нежели качающиеся доски под нашими ногами, верно? Однако, как ты заметил, чтобы взять город, окруженный водой, нужно властвовать над ней. И я взял на себя эту власть.

Он протянул руку, и Хамза вложил в нее пергаментный свиток. Мехмед начал читать:

– Знайте, что на верфях по всей моей империи люди тяжко трудились, строили, ремонтировали. День, когда мы пойдем на Константинополь, будет днем, когда наш флот выйдет из Галлиполи. Флот из ста двадцати кораблей.

Открытые рты, аханье.

– Там будет двенадцать – двенадцать! – полных боевых трирем. Восемьдесят фуста, каждая с пушкой. Тридцать военных транспортов. Даже если ренегаты Венеции и Генуи отплывут нам навстречу, сколько они смогут собрать? Двенадцать? Двадцать? Моря, Кандарли Халиль, будут нашими.

Великий визирь был не единственным, кто казался потрясенным этими словами. Мехмед свернул пергамент и постучал им по нагрудной пластине доспеха.

– Дальше… что же еще вечно препятствовало нам, дядя?

– Стены, – пробормотал старик. – Стены, которые… которые…

– Стены, которые побеждали любую армию, разбившую перед ними лагерь, даже армию моего отца? Даже армию Айюба, сподвижника самого Пророка, чью могилу я разыщу под этими стенами и построю над ней храм? – Мехмед кивнул. – Но ни один из них не имел того, что есть у меня.

– И что же это, владыка?

Пора.

– То, что сметет камень с той же легкостью, с которой я могу смести эти полотнища.