Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Потом он услышал, как из-за угла донесся громкий болезненный вскрик – и проклятие завершилось, будто женщина все это время специально затаивала дыхание. Он снова улыбнулся, достал дубинку и вышел из-за угла.

Здоровяк выпустил женщину. Он держался за ухо, пытаясь остановить кровь.

Самое время.

– Хейя, – негромко произнес Григорий и шагнул вперед.

Тот, кто первым обернулся на его голос, получил первый удар – вполсилы, зато в висок – и тут же рухнул на землю. Парень слева тянулся к поясу, но у правого ножны уже были пусты. Григорий схватил за рукав левого, резко дернул, выводя из равновесия, и в то же мгновение опустил дубинку на руку с кинжалом, как раз когда тот делал выпад. Послышался хруст кости, вопль, зазвенел о стену отлетевший кинжал.

Григорий все еще сжимал чужой рукав. Он снова дернул, разворачивая парня на того, чьи пальцы только что сломал. Они столкнулись и рухнули грудой рук и ног. Теперь перед Григорием стоял только один мужчина, тот самый здоровяк с кровоточащим ухом. Он выхватил меч, взревел и вскинул его над головой.

Между ними было три шага. Один лишний. Григорий поднял дубинку для броска… но еще один человек перед ним успел первым. Женщина вскочила с кинжалом в руке, и его лезвие вошло в руку мужчины чуть выше локтя в момент, когда та опускалась. Сила двух встречных ударов загнала кинжал в его руку по рукоять.

Мужчина завопил, выронил меч, отшатнулся к стене.

– Милосердие Господне! На помощь, на помощь сыну Рагузы! Помогите, ради ран Христовых!

Его голос был слишком высоким для такого крупного мужчины, но хорошо слышимым, и в окнах начали распахиваться ставни. Трое парней на земле уже распутались и тоже кричали.

– Сюда, скорее! – приказал Григорий, пробираясь мимо парней.

– Секунду.

Женщина ответила на том же языке, на котором говорил Григорий и на котором она сыпала проклятиями. Она наклонилась к здоровяку; тот сполз по стене, прикрывая руками лицо и хныча. Но женщина не ударила его. Она ухватилась за рукоять кинжала, торчащую из руки нападавшего, и резко выдернула клинок.

Здоровяк жалобно вскрикнул. Другие крики слышались из окон, из лабиринта переулков.

– Пошли, – бросил Григорий, поворачиваясь; если она не пойдет, он сделал все, что мог.

Она пошла за ним. Они не бежали. Сзади доносились вопли: «Воры! Убийцы!» Когда рядом послышался стук подкованных железом сапог, Григорий отступил в нишу двери, прижал женщину к себе и накрыл их обоих своим плащом. Она не противилась, пока мимо пробежали четверо городских стражников. И не отодвинулась, когда их шаги утихли.

– Сюда, – сказал он.

Вышел на улицу, повернул налево, направо, опять направо, налево, поднимаясь все выше. Крики затихли, потерялись в шуме таверны, в пьяных песнях, стуке костей на разных досках. Это была таверна, в которой он собирался остановиться. Но здесь его знали, насколько он вообще позволял узнать себя. И не желал объяснять появление женщины.

Здесь, в беднейшей части города, улицы вообще не мостили – новейшие указы властей еще сюда не добрались. Пара шлепала по лужам, оставленным осенними штормами, поднимаясь все выше. Вот Григорий почувствовал на лице морской бриз и увидел впереди тьму ночного неба – и стал ощупывать стену слева. Когда камень под рукой сменился деревом, Григорий откинул защелку и толкнул дверь.

Он тяжело дышал после быстрой ходьбы, после внезапной схватки. Оперся о стол, нащупал лампу, едва не опрокинув ее. Лампа была заправлена маслом, фитиль оставлен коротким; Григорий повернул колесико, которое поднимало его, и открыл шторку. Между двумя людьми лег мерцающий свет. Оба были в масках. Их взгляды двигались, не встречаясь, от шарфа к маске, от шляпы к дублету. Недвижная тишина длилась несколько ударов сердца, потом он нарушил ее:

– Ты не ранена?

– Нет. Ты уберег меня от этого. Спасибо.

– Ну…

Ему внезапно стало неловко.

– Женщина, одна на улицах, ночью. Говорящая на османском. Это… – Он умолк.

– Тебя это поразило? Мне всегда говорили, что мой язык лучше подходит для казарм.

Турчанка рассмеялась низким смехом искреннего удовольствия, заставившего его всмотреться пристальнее.

– Поразило? Нет. Мне приходилось бывать в казармах.

Григорий осекся, удивленный, что рассказывает о себе. Он никогда этого не делал. Таким был его образ жизни.

– Почему ты была одна? Без защиты?

– Я не беззащитна. Ты сам видел, – ответила она, поднимая руку с кинжалом. – Нет ли у тебя воды? Я бы смыла свиную кровь с моего приятеля.

А вот зрелище окровавленного кинжала действительно потрясло его. И напомнило. Прошло много времени с тех пор, как в его доме был кто-то еще, кроме него самого.

– Прости. Да, вода. Для тебя. И для твоего… друга. Умыться. И напиться. И у меня есть вино. Хотя ты… – Он умолк, покачал головой. – Если ты турчанка, ты не станешь его пить.

– А если я заговорю на греческом?

Женщина легко перешла на другой язык; она говорила на обоих без малейшего акцента.

На этот раз рассмеялся он – и ответил, тоже на греческом, хотя и задумался, как ей удалось с такой легкостью проникнуть под его маску, ведь он считал свой османский безупречным: