Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Его руки легли поверх рук Лейлы. Он был потрясен – он, которого нелегко потрясти. Удивление застилало все мысли; Григорий мог только держать ее руку, чувствовать тепло в ней, в палатке, в ее глазах. Потом, под ее взглядом, в нем что-то сместилось. Он не мог припомнить, когда в последний раз смеялся. Наверное, с ней. И потому ему показалось правильным вновь рассмеяться вместе с ней.

Так он и сделал, выпустив ее руки.

– Что это за колдовство?

– Мое, – ответила Лейла.

Расстегнула застежки, сняла мокрую шерсть с его плеч. Запустила пальцы в его слипшиеся волосы.

– Лейла, – прошептал он.

Она была одета для тепла и уединения, в тонкую шелковую рубашку с лямками на плечах. Жаровня мерцала внизу, отбрасывая тени, углубляя темноту ее сосков, ложбинки между ног.

– Лейла, – хрипло повторил Григорий.

– Говори, говори, – ответила она, скользнув рукой ему на затылок.

Они поцеловались; ее рот открылся, языки встретились. Она всасывала его, как будто хотела выпить до дна, прибавив к объятию свой вес. Григорий упал на колени, она следом, хватая застежки на его дублете, расстегивая одну за другой. Когда последняя выскочила, он дернул плечами, сбрасывая дублет, потом стянул шаровары, укутывавшие его ноги.

– Уже лучше. – Она потянулась, сняла его маску. – Совсем хорошо.

Ласкарь застонал, протянул руку к шелку на ее плече. Теперь уже Лейла накрыла его руку своей, задержала его.

– Скажи мне… а я увижу правду, – выдохнула она. – Я первая, кто был у тебя с той ночи в Рагузе?

Ему не требовалось лгать.

– Да, – прошептал он, глядя ей в глаза.

Лейла вновь увидела ее, ту благородную сучку, за которой Григорий приходил в Константинополе. Он любил ее, она это знала, она видела это в его лице тогда, в своих снах после. Но он не возлег с ней. Не мог, возможно. И это было хорошо.

Лейла накрыла его лицо ладонью.

– И у меня никого не было. Никого не хотела. Никого не хочу… кроме тебя.

Она отпустила его руку. Тогда он сорвал с нее рубашку и пошел, куда она вела его. Лейла была мокрой от желания. Но здесь, сейчас, наконец-то ему не нужно было спешить, и прошло время, прежде чем Григорий достиг ее предела, на расстоянии ладони от ее огромных темных глаз. Жизнь странна, подумал он, – а потом думать стало невозможно, просто еще одна невозможная вещь.

Буря вернулась, или пришла другая, прорвалась над ними, гром окутал их своим ревом; дождь так колотил по кожаной крыше, что утопил все их звуки. Лейла была рада, ибо никогда не любила сдерживать восторг во время занятий любовью, а дать ему волю в военном лагере, даже так близко от шлюх, – это могло привлечь внимание, или того хуже. Буря ревела в вышине долго, столько же, сколько они соединялись, и только когда она начала уходить, их крики утихли. Не совсем, ибо одна любовная схватка вылилась в другую, не такую безумную, больше похожую на сон. В конце Лейла оказалась на нем, едва двигаясь, не разрывая с ним взглядов. Пока он не приподнялся, крепко обнял ее, скрыл свой последний крик в ее груди, и дождь наконец умолк.

Они лежали, обнаженные, в объятиях друг друга, ожидая, когда сердца забьются ровнее. Григорий пролежал бы так день и ночь, проспал бы – ибо не высыпался неделями. Он старался растянуть момент, следил за тенями от светильника, играющими на стенках палатки, где висели обрывки пергамента с изображениями знаков Зодиака и арабскими надписями; надписи шевелились, будто разговаривали. Но он не мог растянуть его надолго. Время поджимало его, город звал. И вопросы клубились.

Ласкарь сел, посмотрел вниз.

– Как?.. – сказал он.

Лейла поднялась в ту же секунду, приложила палец к его губам.

– «Как» пропало. Оно было начертано, и оно прошло. Спроси лучше почему.

Он улыбнулся.

– Почему?

Вместо ответа женщина потянулась, накинула шелковую рубашку, залезла в угол и вернулась с двумя чашами. Григорий взял одну, отпил – язык был очарован холодным шербетом. Осушив чашу, он поставил ее на пол, вновь посмотрел на Лейлу, вновь спросил:

– Почему?

Пришло время для правды, простой и прямой.

– Мне нужно, чтобы ты забрал для меня одну вещь. Из Константинополя. Когда город падет.

– Если город падет.

– Когда. Это предначертано. Это увидено. Это судьба.

Он посмотрел на символы, развешанные по стенам, на странность всего этого, их воссоединения, – и внезапно разозлился.

– Я не верю ни в какую судьбу, кроме той, что могу увидеть и записать сам, – резко произнес он.

– Тогда узри ее, Григорий. – Лейла придвинулась к нему. – Верь или нет – но мудрый человек готовится к тому, что возможно. Даже ты должен задумываться, что город может пасть.

Ласкарь пожал плечами.

– Возможно. Да. И что?

– Тогда готовься к возможному… – Она набрала в грудь воздуха. – Есть один монастырь, прямо за вашими рушащимися стенами. Монастырь Мануила.

Григорий нахмурился. Только сегодня утром он слушал звон его колоколов. Такое он не ожидал услышать от Лейлы.

– Да… Я его знаю.

– В нем есть библиотека.

– Это место познания. Для некоторых ученых школ.

– Некоторых школ? Особенно одной, – кивнула Лейла. – Тамошние монахи изучают искусство алхимии, не так ли?

Григорий не ответил, и она продолжила: