Читаем Арлекин полностью

Пускай герой порассуждает о своей жизни, о смысле жизни вообще – тогда и зритель задумается о конце и о расплате неминуемой. Положим, так: Язон на пиру среди друзей, не зная, что говорит ему Рок, воспечалится о пережитом и начнет сокрушаться, что грешен, повинен в пролитии крови родного дяди – пускай тирана и узурпатора. Тут же обели его, но и брось черной краски – пусть на пиру ласкает он Главку, новую супругу. Помни только, ты должен объяснить, что связь с ней – воля случая, Фортуны. Язон не может больше жить с проклятой, несущей одни беды колдуньей Медеей. Это тоже его ошибка, пусть и невинная. В конце, когда ляжет он под останки своего корабля и прежде чем они погребут его, герою надлежит обратиться в зал с предсмертным словом, в котором признает Язон свою судьбу и опорочит злой Рок, представший перед ним. Это возвысит героя и покажет, как он заблуждался. Ты понял? – Не дожидаясь ответа, он встал, пошел по проходу и вышел за порог библиотеки не обернувшись.

– От Василиска добра не жди, – уверенно сказал Монокулюс. – Он, как дьявол, хитер, ты от него лучше подальше.

Ночью он плохо спал. Относительно пьесы сомнений не оставалось, он видел ее во сне всю, следовало только выплеснуть стихи на бумагу. Но зачем помог ему Малиновский?

На уроке префект по-прежнему был сух. Даже наказал Тредиаковского за плохо приготовленное упражнение. До упражнений ли было! Это он специально. Это тайна. Хочет, чтобы никто не прознал, решил Васька. Наказание было лучшим подтверждением.

– Придет или не придет сегодня? – гадал он, перенося пьесу на бумагу.

Он не пришел.

На следующий день прямо в классах спросил:

– Ну как твой Язон, Тредиаковский?

Васька был сражен наповал: Василиск заявил гласно, при всех. Значит, никакой тайны не существует!

Товарищи потребовали объяснений, но, вопреки его страхам, заинтересовались и не посчитали его предателем, наоборот, на него стали смотреть с уважением, а известный лодырь Родька Шило громогласно сказал: «Валяй, валяй, глядишь, Еврипидом станешь». Ложное пренебрежение означало почет.

Вечером отец Платон уже поджидал Василия в библиотеке. Правил стихи, объяснял. Перо его было доброжелательно!

– Помнишь ли ты Тацита? – вдруг спросил, обжигая своим буравящим взором. – То место, где он описывает начало войны Веспасиана с Виттелием. Почему проиграл последний? Да потому, что закрывал глаза на своеволие командиров, потакал солдатам, был распущен и безнравственен, тогда как Веспасиан, добившийся власти, был строг с ветеранами, не сулил им золотых гор и победил! Ты, кажется, понял меня, не так ли? – И он удалился.

Вскоре на утренних занятиях был наказан Шило. За неприготовленный в который раз урок его, привычного к побоям, так отодрали розгами, что всегда неунывающее Родькино лицо теперь вытянулось и посерело. Все проклинали жестокого Василиска и жалели несчастного, без движения лежавшего на своем топчане. Васька тоже жалел наказанного, но в душе искал оправданий Малиновскому.

«Ребята не понимают, просто не знают, он наверняка страдает сам», – твердил он про себя, но приоткрыть тайну не решался: она была вверена только ему, да и момент был неподходящий.

…В начале декабря ректор одобрил пьесу, и приступили к репетициям. Тредиаковский по праву играл Язона и был очень горд. В академии стали говорить о нем и, он видел сам, провожали взором и тыкали пальцами за спиной. Сыскался среди школяров и особо ревностный почитатель – Васята Адодуров, учившийся пиитике. Он напросился участвовать в представлении и показал себя настолько даровитым чтецом, что Малиновский поручил ему сыграть Рок. Конечно же, руководил театром префект сам и вымуштровал их так, что во время показа не было допущено ни единой ошибки.

Пьеса имела бурный успех. Ученики подходили к Ваське, толкали в плечо, жали руки. Васята Адодуров не покидал своего кумира ни на мгновение, словно охранял его. Даже ректор похвалил Тредиаковского, публично назвав талантливым юношей.

– Я ведь с первого дня заметил тебя, кариссимус, – добавил архимандрит, многозначительно прищурив правый глаз.

Был ли Васька счастлив? Странно, но он чувствовал себя скорее неуютно в толпе школяров. Похвалы были приятны, а вместе с тем хотелось спрятаться и реветь белугой. «Ты написал отличную пьесу», – шепнул Адодуров, и искреннее восхищение добило вконец. Большая часть успеха принадлежала Малиновскому по праву, но он им не воспользовался, остался в тени. Ваське было неудобно и страшно, словно он обокрал дом, а хозяин знает, но почему-то молчит до поры до времени.

Префект больше к Тредиаковскому не подходил – прокричал «слава» вместе со всеми и с тех пор даже здоровался, как всегда, сжав зубы: видно, был обижен.