Через полчаса мы пришли. Погода все таже. Келья была обнесена оградой, а сделанная на скорую руку калитка закрыта. Но, поскольку подвижник не выходит просто так из кельи, ибо молитва задает ритм его жизни, он сам позаботился о паломниках. На тот случай, если старца нет у себя, или он не выходит из кельи по какой-либо причине, снаружи на двери в сад имеется „эвлогия“[3] — греч. ящик из нержавеющей стали с традиционным лукумом, и рядом, для утоления жажды путника, источник и две кружки. На двери в сад есть и своеобразный звонок — кусок железа и еще одна железка, которой надо бить по первой, отчего раздается звук, похожий на звук железного била. Мы били в них много раз, кричали еще больше, но в ответ — молчание. Ничего больше. Все напрасно, — говорим мы между собой, — или его нет, или он молится.

Прошло полчаса, и мы, разочаровавшись, уже готовы были уйти. Но вот, видим, отец Паисий стоит перед дверью своей кельи, как будто он никогда и не открывал дверь и был здесь все это время, а наши бренные очи его не видели! Может быть и так, как знать? Казалось, что он живет вне времени и законов природы, что он другой, не такой как мы. Подобно свету, пробившемуся сквозь сумрак пасмурного неба, он, легко шагая, подошел к калитке в сад и открыл нам. Мы попросили благословения и облобызали его руку, благоухающую от подвига, молитвы и святости.

Отец Паисий не повел нас в свою келью. Мы сели во дворе на круглых чурбанах, специально напиленных для этой цели. Он старался не смотреть на нас, и редко поворачивал к нам лицо, будто бы желая этим сказать, что все мы — одна дружеская компания, и он — такой же как и мы, и вовсе не является центром внимания. Я спросил о. Паисия, каким он видит мир. Не поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня, он безнадежно покачал головой. Потом он сказал, запнувшись: „Разве ты не видишь?“ И прибавил: „Молитесь, только молитвою мы спасемся“. Когда мы встали, чтобы уйти, он посмотрел на нас прямо и пристально. Тогда мы увидели святогорского подвижника. Он проводил нас и возвратился в келью продолжать свою молитву о спасении всего мира» [4].

Сладость слов

Из другого описания паломничества мы заимствуем следующий отрывок:

«Чтобы надежней защититься от назойливого интереса к его святости, отец Паисий сделал вокруг своей кельи ограду из проволоки и написал на двери: „Не ждите напрасно. Для поминовения напишите ваши имена на бумаге“. Келья о. Паисия находится среди пышной растительности. Ее окружают высоченные кипарисы. Мертвая тишина, царствующая вокруг, нарушается только мелодичным пением птиц. Подойдя к келье старца, мы остановились, пораженные. Он был во дворе и ждал нас. Мы сели подле него и старец ввел нас в таинство тишины. Он долго ничего не говорил нам. Старец устремил неподвижно свой взгляд в глубину горизонта, а мы робко рассматривали его лицо. Оно сияло чистотою. Потом старец отверз уста, чтобы преподнести слушателям сладость своих слов. Он тихо говорил о необходимости чистой духовной жизни»[5].

Голос тайной зависти

Есть на Святой Горе монахи, которые, по человеческим немощам, с презрением отзываются об отце Паисии. Чтобы дать представление об этом, мы помещаем здесь два печальных абзаца из уже опубликованного дневника одного журналиста:

«Прежде всего хочу сказать о том, что уже давно нуждается в записи в моем Афонском дневнике. Достаточно много монахов говорило об отце Паисии — известном подвижнике, который считается духовным авторитетом прямо противоположное тому, что говорит мир, относящийся к нему с уважением и удивлением. Эти монахи ставили под сомнение добродетель старца, говоря, что миряне слишком ее преувеличивают и выставляют напоказ. Они утверждали, что настоящий святой не разглашает своих дарований, но наоборот, умалчивает о них и отрицает их существование. Они утверждали, что шумиха вокруг отца Паисия приносит Афону зло.

Теперь хорошо видно, что отношение этих монахов к человеку, знакомство с которым у многих было вызвано не просто восторгами, большей частью исходит из скрытой зависти» [6].

Он дал нам духовные крылья