Читаем АРХИПЕЛАГ СВЯТОГО ПЕТРА полностью

Мелким песком посыпаны дорожки. Белые статуи оторочены огромными листьями растений, чьи названия, читанные мной в справочниках не единожды и по-русски, и по-латыни, я только что забыл. Из разлапистых папоротников возникала фигурка крылатого мальчика черной бронзы: черный Эрот прижимал к губам пальчик, оглядываясь. Площадка с фонтаном в центре, в широкой чаше с мелкими фигурками плескалась вода. На одной из белых легких скамеек площадки сидела Настасья.

Нога на ногу, в любимых своих лакированных туфлях, в платье лилового шелка, смотрела исподлобья, слегка улыбаясь, но и слезы искрились; она была старше той, прежней, но моложе и веселее русской римлянки, на которую смотрел я из окна чужого автомобиля.

– Ну, вот и твой Зимний сад, - сказала она, - дождался: ты доволен?

– Еще не понял.

– Что ты гам стоишь на фоне муз? Тоже мне, Аполлон Мусагет. Иди сюда, посиди со мной.

Я подошел.

Она смотрела на меня снизу вверх, я разглядел ее знакомую челку, удлиненные мочки ушей с сияющими капельками сережек.

– Ты настоящая? - спросил я.

– А ты?

– Я и сам не знаю.

– Ну, это неважно, правда? Сядем рядком, поговорим ладком.

Голос ее дрогнул, охрип, когда она волновалась, у нее голос садился.

– Помнишь, я просил тебя сказать, что ты любишь меня, а ты не хотела? На Безымянном острове.

– Конечно, помню.

– Какой я был дурак…

Она улыбнулась.

– Так Станислав Ежи Лец написал: «Одно из самых оптимистических в мире высказывании: „Какой я был дурак"».

– Я сейчас не понимаю, на что мне были нужны слова. Потому что голос твой для меня кратен самым природным и самым главным с детства звукам мира.

– Мать честная, - сказала Настасья, - что значит стать знаменитым искусствоведом. Ты прямо толмач. У тебя рефлекс появился: все объяснять и все переводить Я теряюсь.

– Не теряйся, пожалуйста, ну хоть еще немного, ты только что нашлась.

Она протянула ко мне исхудавшую золотисто-шафрановую ручку, звон браслетов, - и осторожно провела пальцами по складочке рукава моего видавшего виды пиджака из посылки с гуманитарной помощью из Гамбурга, полученной в числе прочих посылок семье ребенка-инвалида.

Я совсем забыл ее манеру внезапно, увлеченно, почти сумрачно, сдвинув брови, углубляться в разглядывание складок на локтевом сгибе моей одежонки - плаща ли, пиджака, рубашки ли: она рассматривала складки как тектонические отроги гор, тихонько ласкала их, еле дотрагиваясь, едва касаясь, что-то шепча. Я не выносил этой ее ласки, и прежде не выносил, и сейчас во мне что-то оборвалось, сжалось сердце, теперь это называется аритмия, я сбился с дыхания, но и прежде мне случалось сдерживать полустон-полувздох, она пугалась, отдергивала руку, вздыхала, отворачивалась.

Она отдернула руку, вздохнула, отвернулась, глядела на фиалки, на мелкие камешки вокруг них. Потом перевела взгляд на папоротники, усмехнулась.

– Какой противный арапчонок-Амур, смотри, пальчик к губам приложил, чертенок, а я только что подумала - сказать тебе или не говорить? А он в ответ: т-с-с. Ты не заметил, он и прежде так стоял или только что лапку бронзовую поднял?

– Прежде тоже болтать не велел, - сказал я. - Но тебе, я так понимаю, слушать его ни к чему. Если хотела что-то сказать, говори.

Она помолчала.

– Ну?

– Не нукай, не запряг. Важный какой стал. Деятель искусства.

– Ты хотела сказать, что я был не только идиотом, расставшись с тобой, по отчасти и мерзавцем?

– Что за глупости. Я не собиралась с тобой лаяться и отношения выяснять. Нечего выяснять. Ты был ты. Я была я. И всё. Нет, я хотела сказать: когда мы разошлись, я ждала от тебя ребенка. Но он не родился. Я не делала аборта, не лежала в ванне с кипятком и горчицей, не пила синистрол, не думай. Просто у меня был выкидыш. Ни с того ни с сего. Не знаю с чего. Мне очень жаль. Я потом долго в больнице лежала. Неудача такая вышла. А потом выписали, домой вернулась, хватилась - а нашей лоции нет. Помнишь лоцию? описание архипелага Святого Петра? Я стала Настю допрашивать. Она молчала как партизанка. Вся в отца. Хоть сейчас в разведку. Слава Богу, про ребенка она не знала, мы с теткой врали, как могли, она не поняла. А вот лоцию, надо полагать, или сожгла, или в помойку шваркнула. Я так горевала, если честно. Мне все время хотелось ее перечитать. Да ты ее таким красивым почерком отмахал, чудо. И это все, что у меня от тебя осталось.

Я молчал.

– Ты что молчишь? Тебе неприятно?

– Что значит - неприятно?

– Ну, из-за ребенка. Ты такой был романтический мальчик, чуть-чуть девочка, немножко чистоплюй. А тут - выкидыш, кровь, вся эта гадость.

– Замолчи, пожалуйста, - сказал я, целуя ее золотистую руку, запястье, ладонь, на тыльной стороне родинка, на безымянном шрам.