Читаем Архетип Апокалипсиса полностью

В практике аналитической психологии не так уже редко приходится сталкиваться с упоминанием о жабах и лягушках. Даже Ницше был одержим идеей «проглотить лягушку», что ему регулярно снилось. Юнг в своих «Семинарах о Ницше» дает следующий комментарий: «Так проявляет себя неприглядная сторона жизни, низменная природа человека, того низкого существа внутри человека, чье место обитания – болото»[10]. В самом деле, Ницше пытался избежать встречи с этим существом, со своей тенью. Однако тот же Юнг считал, что жабы и лягушки символизируют «первую попытку природы приблизиться к человеку… Они – символы человеческой трансформации». И надо отдать этим земноводным должное: свою трансформацию, превращаясь из водяного головастика в амфибию, проходит каждый из них. Не забудем и о сказочном принце, превращенном в лягушку: принятый и возлюбленный, он трансформируется из низкого и жалкого создания в прекрасного принца.

Книга Откровения, однако, предлагает нам нечто противоположное тому, что грезилось Ницше. Никто не глотает жаб, напротив, они извергаются из уст, характер отношений с этим низменным началом здесь оказывается другим. Приведу вам в связи с этим любопытнейший апокалиптический сон из записанных Хиллом:

Я нахожусь в пустыне, недалеко от города Аламогордо [где проводились первые опыты атомных взрывов]. Я открываю дверь разбитого домика с жестяной крышей и вижу моего отца. Он сияет, полон достоинства и держится совсем не так, как он, заядлый алкоголик, ведет себя в реальной жизни. Он говорит мне, что время пришло и указывает на дверь. Я взволнован и озадачен, но причину своего волнения понять не могу.

Вскарабкавшись на видавший виды велосипед, я мчусь вниз по склону к лежащей у подножья пустыне. Горизонт открыт, и на темнеющем небе видно мерцание городских огней. Воздух ощутимо заряжен, кажется, что вот-вот ударит молния. Я вдруг понимаю, что сейчас упадет ядерная бомба и мчусь навстречу ей, на Уровень Ноль. В реальной жизни я вряд ли испытал бы в подобных обстоятельствах большую радость.

На Уровне Ноль молний нет, зато гремит гром. Вместо бомбы, паря на перепонках, легко, как перышко, на землю спускается лягушкоподобное существо около метра в длину.

Едва опустившись на землю, существо, однако, тут же подвергается атаке со стороны местных жильцов. Они избивают его, не ведая пощады. Я прихожу на помощь несчастному созданию в тот самый момент, когда они собираются полить его бензином и поджечь.

Я читаю ему детские книги и надеюсь, что оно выучит английский. Мой новый друг мудр, однако проявляется это по большой части в его играх. Он ловко шныряет от одной кроличьей норы к другой. Я не могу до конца понять его, но нутром чувствую, что, играя, он демонстрирует изрядный ум – как это делают дети[11].

Примечательный сон. Мы ничего не знаем о человеке, которому он приснился, однако мы не можем не заметить, что его поведение во сне по отношению к лягушке прямо противоположно той картине, которую рисует Откровение. Для христиан жаба или лягушка – сугубо негативный образ, неслучайно люди во сне доходят до того, что пытаются испепелить несчастное животное. Возможно, сон свидетельствует о том, что в душе сновидца назрел эмоциональный конфликт. Однако эго находит в себе силы поступить единственно верным в данном случае способом: принять слизкое болотное создание, этот источник чумы и демонического, и осознать, что оно несет в себе мудрость и может сослужить верную службу в процессе индивидуации.

Юнгианский комментарий к "Апокалипсису Иоанна Богослова".

Глава 9. Откровение: части 19, 20

Страшный суд

Итак, мы подошли к важнейшей теме – к описанию Страшного Суда. Попробуем разобрать ее. Иоанн сообщает нам следующее:

И увидел я великий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места. И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. (20:11-12)

Здесь мы сталкиваемся с теми образами, которые сформировали одно из важнейших христианских убеждений; впервые оно было сформулировано в четвертом веке в молитве, называемой Символом Веры. В ней кратко излагается суть христианского мифа. Вот православный вариант этой молитвы: