Читаем Архангел полностью

В последние годы Советского Союза в коммунистической партии состояло семь процентов взрослого населения. Приложите эти цифры к Архангельску, и что получится? Двадцать тысяч членов партии в одном только городе и, наверное, столько же в области. К этой цифре следует прибавить членов комсомольской организации и других партийных учреждений. Если сюда приплюсовать всех тех, кто состоял в партии за последние восемьдесят лет, — людей умерших, исключенных, расстрелянных, заключенных, высланных, подвергшихся чистке, — получится действительно очень большая цифра. Просто огромная. И все же…

Они сошлись на двухстах долларах. Царев настоял на том, что он напишет расписку. Он запер деньги в обшарпанную железную коробку и спрятал ее в запирающемся выдвижном ящике письменного стола. Келсо со смешанным чувством восхищения и изумления понял, что Царев и в самом деле собирается передать эти деньги в партийные фонды. Он не возьмет их себе: он истинно верующий.

Царев повел их назад по коридору в приемную. Женщина с крашеными светлыми волосами поливала растения. «Аврора» по-прежнему возвещала, что насилие неизбежно. Полнощекая улыбка Зюганова была на своем месте. Царев достал ключ из металлического шкафа, и они спустились за ним на два этажа, в подвал. Большая бронированная дверь на болтах, покрытая толстым слоем серой корабельной краски, распахнулась, и они очутились в помещении с деревянными полками вдоль стен, уставленными папками с личными делами.

Царев нацепил очки в тяжелой оправе и принялся вынимать пыльные папки с документами, а Келсо с любопытством глядел по сторонам. Это не хранилище, подумал он. Это катакомба, некрополь. На полках бюсты Ленина, Маркса и Энгельса. Коробки с фотографиями забытых партийных аппаратчиков, репродукции картин в духе социалистического реализма с изображением грудастых колхозниц и бравых рабочих с выпирающими гранитными мускулами. Мешки с наградами, грамотами, членскими билетами, листовками, брошюрами, книгами. И еще флаги — маленькие красные флажки для детей и свернутые алые стяги для демонстрантов вроде Анны Сафоновой.

Похоже, великой мировой религии пришлось внезапно очистить свои храмы и спрятать все в подземелье — схоронить свои священные тексты и иконы от посторонних глаз в надежде на лучшие времена, в ожидании второго пришествия…

Списки комсомольцев за 1950 и 1951 годы отсутствовали.

— Что?

Келсо повернулся на каблуках и увидел, что Царев, нахмурившись, смотрит на две папки, держа их по одной в каждой руке.

Это крайне любопытно, заметил Царев. Это требует дальнейшего исследования. Смотрите сами — он протянул им папки. Одна за 1949 год, вторая — за 1952-й. Ни в одной из них не упоминается Анна Сафонова.

— В сорок девятом она была слишком юной, — сказал Келсо. — Еще не подходила по возрасту. — А до пятьдесят второго один Бог знает, что с ней могло случиться. — Когда папки изъяли?

— В апреле пятьдесят второго, — сказал Царев, по-прежнему хмурясь. — Здесь записка: «Передать в архив Центрального Комитета, в Москву».

— Есть подпись?

Царев показал ему: «А. Н. Поскребышев».

— Кто такой Поскребышев? — спросил О'Брайен. Келсо это, конечно, знал. Судя по всему, Царев тоже.

— Генерал Поскребышев был личным секретарем Сталина, — сказал Келсо.

— Да, — излишне поспешно подтвердил Царев. — Настоящая загадка. — Он начал ставить папки обратно на полку. Даже через пятьдесят лет и после всего, что произошло с тех пор, подпись сталинского секретаря могла еще заставить нервничать человека определенного возраста. Руки его дрожали. Одна из папок выскользнула у него между пальцами и упала на пол. Листки рассыпались. — Пожалуйста, не трогайте. Я сам. — Но Келсо уже стоял на коленях, собирая странички.

— Вы могли бы сделать для нас кое-что еще, — сказал он.

— Я не думаю…

— Мы убеждены, что родители Анны Сафоновой оба были членами партии.

Это невозможно, заявил Царев. Он не имеет права предоставить им доступ к этим досье. Они секретные.

— Но вы могли бы посмотреть сами… Нет. Он считает, что это недопустимо.

Царев протянул руку, чтобы поднять рассыпавшиеся страницы, и в тот же миг О'Брайен оказался с ним рядом и, наклонившись, сунул ему в ладонь еще двести долларов.

— Вы действительно оказали бы нам большую услугу, — сказал Келсо, отчаянно подавая О'Брайену сигнал отойти и кивками головы подчеркивая важность каждого своего слова, — очень помогли бы нам в работе над фильмом, если бы заглянули в архив.

Но Царев словно забыл об их присутствии. Он неотрывно смотрел на две стодолларовые купюры, и лицо Бенджамина Франклина, хитрое и насмешливое, отвечало ему оценивающим взглядом.

— Нет ничего на свете, — произнес он медленно, — чего, по-вашему, нельзя приобрести за деньги.

— Мы не хотели вас обидеть, — сказал Келсо, бросив убийственный взгляд на О'Брайена.

— Разумеется, — выдавил тот, — ничего обидного мы не имели в виду.

— Вы скупаете нашу промышленность. Наши ракеты. Вы пытаетесь скупить наши архивы… — Его пальцы сжали банкноты, затем разжались, и деньги упали на пол.

— Заберите их. К черту — вас и ваши доллары!