— Так что же говорит Уголовный кодекс о проституции, Зинаида Рапава? — Она смотрела на деньги, как мать на ребенка. — Вы юрист, так расскажите же мне. Сколько мужчин в этой пачке долларов? Сто? Сто пятьдесят? — Суворин перебирал рукой банкноты. — Должно быть, все-таки сто пятьдесят. Ваша профессия молодеет с каждым днем, а между тем вы не становитесь моложе. Так что столько вам никогда больше не заработать.

— Гад…

Он перебросил деньги из одной руки в другую.

— Подумайте об этом. Сто пятьдесят мужиков взамен местонахождения всего лишь одного. Сто пятьдесят за одного. Это неплохая сделка.

— Гад, — снова сказала она, но уже с меньшей решимостью.

Он наклонился вперед и произнес тихо и льстиво:

— Ну, Зинаида. Где же Келсо? Это очень важно.

В какой-то момент ему показалось, что она скажет. Но ее лицо приняло жесткое выражение.

— Вы! — сказала она. — Мне плевать, кто вы такой. Быть шлюхой честнее.

— Что ж, может быть, вы и правы, — признал Суворин. И вдруг швырнул ей деньги. Пачка шлепнулась ей на колени и между ног соскользнула на пол. Она даже не нагнулась, чтобы их поднять, а просто посмотрела на него. И вдруг он ощутил неизбывную печаль — ему стало жаль себя, жаль, что он до этого дошел. Сидеть на диване у шлюхи и пытаться ее подкупить ее же собственными деньгами… Жаль и ее — потому что Бунин прав, она чокнутая. Но ему все равно нужно ее сломить.

20

Казалось, что по-настоящему светло никогда не станет, хотя прошло уже два часа после рассвета. Складывалось впечатление, что день махнул на себя рукой, так и не начавшись. Небо было по-прежнему серым, и длинная бетонная лента дороги, убегавшая прямо вперед исчезала в сырой тьме. По обе стороны шоссе лежала сморщенная мертвая земля — ржавые болота и болезненно желтый пустырь — предполярная тундра, переходящая вдали в густые хвойные леса.

Начался снегопад.

По дороге двигались военные колонны. О'Брайен обогнал длинную цепь бронемашин с водянистым светом фар, и вскоре появились первые признаки человеческого обитания: лачуги, сараи, части сельскохозяйственной техники и даже здание правления колхоза с искореженными серпом и молотом и старым лозунгом над воротами: «Производительность труда — залог победы социализма».

Через несколько километров они пересекли железную дорогу, и впереди во мгле возникли огромные трубы, дышащие сажей в снежное небо.

— Похоже, приехали, — сказал Келсо, поднимая голову от карты. — Шоссе М8 кончается здесь, на южной окраине города.

— Черт возьми!

— В чем дело?

О'Брайен показал вперед движением подбородка:

— Блокпост.

В ста метрах впереди два сотрудника ГАИ со светящимися жезлами и автоматами за спиной останавливали все машины подряд для проверки документов. О'Брайен посмотрел в зеркало заднего вида, но подавать назад было поздно — позади них уже замедляла ход длинная вереница машин. Бетонные барьеры посередине дороги не позволяли развернуться и уехать обратно. Ничего не оставалось, как ползти в однорядной колонне.

— Как вы это назвали? — сказал Келсо. — Я имею в виду мою визу. Мелочи жизни?

О'Брайен забарабанил пальцами по рулю.

— По-вашему, это обычная проверка или они ищут именно нас?

Келсо посмотрел на застекленную будку. Внутри сидел инспектор и читал газету.

— По-моему, обычная.

— Слава богу, если так. — О'Брайен начал рыться в бардачке. — Поднимите капюшон куртки и завернитесь с головой в спальный мешок, — сказал он. — Притворитесь спящим. Я скажу им, что вы мой оператор. — Он достал смятую пачку документов. — Вы Вуков, ясно? Фома Вуков.

— Фома Вуков? Что это за имя?!

— Вы предпочитаете отправиться прямиком в Москву? Так? В вашем распоряжении две секунды, чтобы принять решение.

— А сколько лет этому Фоме?

— Двадцать с небольшим. — О'Брайен потянулся к заднему сиденью и достал пакет с тетрадью. — У вас есть вариант получше? Суньте это под сиденье.

Мгновение поколебавшись, Келсо положил пакет вниз, натянул на голову спальный мешок и закрыл глаза. Путешествовать без визы — преступление. Путешествовать без визы по чужим документам — это, подумал он, преступление куда более серьезное.

Машина медленно ползла вперед и наконец остановилась. Он услышал, как О'Брайен выключил двигатель и опустил стекло. В кабину ворвалась струя холодного воздуха. Хриплый мужской голос сказал по-русски:

— Пожалуйста, выйдите из машины.

«Тойота» приподнялась на пружинах, когда О'Брайен вылез. Келсо пяткой задвинул пакет дальше под сиденье.

Через открывшуюся заднюю дверцу в машину ворвалась новая струя холода.

Звуки передвигаемых ящиков, щелканье замков. Шаги вокруг машины. Тихий разговор.

Под боком Келсо распахнулась дверца. Он слышал едва различимое шуршание падающего снега, чье-то дыхание. Наконец дверца захлопнулась — мягко, веж-ливо, чтобы не разбудить спящего пассажира, и Келсо понял, что опасность миновала.

Он услышал, как О'Брайен захлопнул заднюю дверцу и сел на водительское место. Неторопливо включил двигатель.