Читаем Архангел полностью

21. 6. 51. Сегодня утром Он, как всегда, в саду. Как бы я хотела, чтобы люди могли его тут видеть! Он любит слушать пение птиц, любит подстригать цветы. Но руки у него трясутся. Ставя поднос на стол, я услышала, как он ругнулся — он порезался. Я беру салфетку и подаю ему. Сначала он с подозрением смотрит на меня, потом протягивает руку. Я оборачиваю ее белой салфеткой. Тут же проступают яркие пятна крови. «Ты не боишься товарища Сталина, Анна Сафонова?» — «А почему я должна Вас бояться, товарищ Сталин?» — «Доктора вот боятся товарища Сталина. Когда они являются перебинтовать товарища Сталина, руки у них до того трясутся, что ему самому приходится это делать. Но если бы руки у них не тряслись… что бы это значило? Спасибо, Анна Сафонова».

Ох, мама и папа, он такой одинокий! Вы бы пожалели его. В конце концов он ведь из плоти и крови. как и мы. И вблизи он такой старенький. Гораздо старше, чем на фотографиях. Усы у него седые, а снизу желтые от трубки. Зубов почти нет. Когда он дышит, в груди у него булькает. Боюсь я за него. За всех нас.

30. 6. 51. Три часа ночи. Стук в дверь. За дверью стоит Валечка в ночной рубашке, с карманным фонариком. Он был в саду, подрезал при лунном свете цветы и снова порезался! Он зовет меня! Я быстро одеваюсь и иду за ней по переходу. Ночь теплая. Мы идем через столовую в его личные комнаты. У него три комнаты, и он переходит из одной в другую: одну ночь проспит тут, другую — там. Никто никогда не знает, где именно. Спит он на кушетке под одеялом. Валечка оставляет нас. Он сидит на кушетке, вытянув руку. Это всего лишь царапина. Я за полминуты перевязываю ее своим носовым платком. «Бесстрашная Анна Сафонова…»

Я чувствую, он хочет, чтобы я осталась. Расспрашивает меня о доме и родителях, о моей партийной работе, о планах на будущее. Я говорю ему, что интересуюсь юриспруденцией. Он фыркает: не слишком он высокого мнения о юристах! Его интересует, каково зимой жить в Архангельске. Видела ли я Северное сияние? (Конечно!) А когда выпадает первый снег? В конце сентября, говорю я ему, а к концу октября город уже завален снегом и транспорт остается один — поезд. Он жаждет знать все подробности. Как замерзает Двина и по ней прокладывают деревянный настил, а днем светло всего четыре часа. Как температура опускается до тридцати пяти градусов, но люди отправляются удить рыбу в озерах подо льдом…