Читаем Аркашины враки полностью

Через много лет Фая в гостях у родителей маленькой девочки увидит потрепанную книжку, точь-в-точь такую, какая в детстве была у нее, сядет в уголок и прочтет ее за пятнадцать минут. И не найдет в ней своего подземелья. Фая с опустевшей книгой в руках будет стараться вспомнить его, но вспомнит только себя же, но не шестилетнюю, и не в клубе «Прогресс», не в Буртыме, а на улице маленького чужого городка, куда они приедут, когда ей будет лет одиннадцать. Это было короткое, но мучительное время, когда Фаю преследовало странное подозрение – настоящее ли все кругом? Эта, к примеру, улица, по которой она сейчас идет. И Фая устраивала проверку: она внезапно заглядывала за угол или вдруг наклонялась к ямам подвальных окон, пристально вглядывалась в неожиданно открывавшийся мирок, который она хотела застать врасплох. Потрескавшиеся кирпичи, жестянки в пятнах ржавчины, травинки, кусочки стекла, смятые полуистлевшие бумажки, на бумажках какие-то буквы, кем-то и когда-то написанные… Все было бесконечно подробным и настоящим. Крохотный закуток вселенной, никак не запланированный в Фаиной жизни, жил независимо от нее. Был. Зачем, для кого?.. Это были интересные вопросы, но ими Фая не мучилась, главное же – она на некоторое время убеждалась, что все вокруг настоящее, а она всего лишь часть этого мира и тоже – настоящая. Нигде не было никаких дырок и швов, которых она втайне боялась.

Таким настоящим, без дырок и швов, было для маленькой Фаи подземелье сказки «Черная курица». Его шестилетняя Фая принимала на веру. Как и весь мир, окружавший ее. Жизнь, еще непонятная, еще неведомая, принималась на веру. И непостижимым образом вера эта заменяла опыт и была точнее, ярче всякого возможного знания. Она угадывала прочность, непрерывность, бесконечность мира, его обыденную честность перед всеми его обитателями. Это было здоровьем души.

Много чего еще вспомнила почти взрослая, вытянувшаяся, другая Фая, когда сидела в гостях с книжкой про Черную курицу на коленях. И Васька мелькнула в памяти, какой мелькала в глубине темного клубного зала. Васька была когда-то ее Черной курицей. Только не такой всемогущей, не Первым министром подземного царства. Или, напротив, не менее всесильной, но слишком хитрой и скрытной, чтоб до конца впустить Фаю в свой тайный мир.

Мать же в те далекие буртымские времена думала про Васькину жизнь иначе. Она понимала, что пришла для Васьки пора любви. А при Васькином неуравновешенном, пылком даже характере пора эта должна была даваться ее кошачьей душе тяжело. Но, сочувствуй не сочувствуй, кончиться все должно было тем, что предсказала кладовщица Рая. Мать ждала Васькиных котят.

Она даже прикидывала, что одного котенка можно будет пристроить у Рудометовых. Там, правда, было два старых кота, но и детей у Рудометовых было много, кроме Витьки и Сашки – еще Томка, Танька и Любка, а главное, у них была коза Ветка. Одним словом, матери казалось, что котенка Рудометовы взяли бы. Но с остальными-то двумя, а то и тремя-четырьмя что делать? Утопить мать не сможет, это уж точно. Ну, попросит кого-нибудь, Нюру или Хамидкину мать Галю. Свинство страшное. Просить мать никогда никого ни о чем не могла, а тут – котят топить. Да и как топить при Фае? Или уж оставить? А через полгода опять ждать котят? Оставить – значит взять заботу о расползающихся каких-то кошках. Она могла терпеть и даже, кажется, любить одну, свою кошку, но кошек вообще – не любила.

Мысли о Ваське были для матери все из тех же мыслей о приближающейся зиме. Словно холодом тянуло откуда-то. Когда в конце сентября она смотрела в окно на теперь уже сплошь пожелтевшие, но все еще шумные, полные желтой листвы березы, ей казалось, что дует со сцены, из темноты полуоткрытой двери. А иногда сквозило оттуда, из залитого сентябрьским солнцем птичника, от снежно сияющих стволов… Агния Ивановна вспоминала, как спросила ее однажды старуха на вокзале, где они с Фаей ждали поезда: «Что, девка, тылы-то не прикрыты?» Там, на вокзале, было действительно холодно, мать взяла Фаю на колени, обняла. А старуха, тепло одетая, укутанная еще и шалью, смотрела на них непонятными старыми глазами и вдруг так же непонятно сказала про тылы. «Ничего, как-нибудь», – ответила тогда Агния Ивановна. И действительно, в поезде они совсем согрелись возле чугунной печки в углу вагона, развеселились, ели вокзальные пирожки с капустой. Это было страшно давно… В прошлом мае, во время черемуховых холодов…