Читаем Аркашины враки полностью

К клубу Фая прибежала, когда уже совсем стемнело. И удивилась, что мать не встречает ее. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД – криво-косо намалеванная на клубной двери крупная эта надпись смутно белела в ночи, а огонька маминой папиросы не было. Фая остановилась. Она уверена была – на крыльце, облокотившись на перила, ее должна ждать мать… курить, слушать ночные звуки… и волноваться. Фая потому и спешила так. Оказывается, можно было и не спешить. Странно как-то… Фая послушала те ночные звуки, которые должна была слышать мать, если б ее ждала. Глухо и неизвестно чем – всем – шумел ветер, где-то спокойными голосами матерно разговаривали пьяные, раза два тявкнула собака у Рудометовых. Вот паровоз прогудел и свистнул, проволок грузовой состав мимо станции. Может, Фая действительно слишком быстро прибежала? И мать просто не успела выйти ее встречать? Пахнуло ночным ветром, до Фаи донесся скрип, как будто деревянный клуб треснул и кто-то растаскивает его на две половины. Фая наконец испугалась и за себя, и за мать.

Она поднялась на крыльцо, отворила тугую, обитую изнутри войлоком дверь, ведущую на сцену, и шагнула во тьму. Уже свет на сцене и в зале был потушен. Сразу налево была дверь в гримировочную. Фая слепо стала водить по ней ладошкой, отыскивая ручку. За дверью мужской голос выговаривал кому-то:

– Ну куда ты, Матя, лезешь. Не лезь. Тут строго.

Фая вошла. И увидела крепкую кирпичного цвета шею, широкую спину в выцветшей синей рубахе. Мужчина сидел на крыльце спиной к двери и повернулся не сразу. Фая успела разглядеть и спину, и затылок, и начинающуюся лысину в светлых волосах.

Агния Ивановна глубоко прижалась к прямой и высокой кожаной спинке дивана.

– Что так долго? – сказала она Фае, но видно было, что ответа не ждет. Фая и не стала отвечать. Она подумывала, как бы ей обойти незнакомого человека – слева или справа. Сидел он посередине ступенек. Когда она уже решила просто спрыгнуть с крыльца, сбоку, мужчина оглянулся, – оказался он широколицым, веселым – и подвинулся.

– Ну вот, Матя, – сказал он непонятно кому, – мы с тобой и пройти-то не даем.

Кто-то завозился у него за пазухой, под рубахой. Одна пуговица на этой рубахе была оторвана, и в щель высунулась розовоносая, белобрысая кошачья голова с драным ухом. С дивана послышалось глухое ворчанье. Рядом с матерью сидела Васька. В этот момент они были похожи друг на друга – обе напряженные, худые и, как показалось Фае, красивые, с большими желтыми неподвижными глазами. Только у матери глаза были потемней и взгляд непривычно растерянный, а Васька глядела стеклянно и ворчала как-то незнакомо, чревовещательски.

– Поздоровайся, Фая, это дядя Веня, киномеханик, – сказала мать. И уже самому Вене: – Кстати, она мне про вас рассказывала.

– Да ну! – Веня улыбнулся. Улыбка у него была легкая, просто возникающая. – Что ж ты про меня рассказывала?

Фая молчала, ответила мать.

– Вы на море отдыхали. У вас помощницей Хамидкина мать Галя. Вы с клубного чердака падали. Легкие у вас больные…

Последние материны слова как бы в воздухе зависли. Улыбка на Венином лице не исчезла, но поугасла. Веня кашлянул как бы нарочно и кстати и совсем смутился. Хотя не таковский был Веня Урасов человек, чтобы совсем смущаться.

– С чердака-то я вовсе и не падал! – Улыбка на его никак не чахоточном лице снова сияла, и обращался он опять к Фае: – Вовсе не падал! Это потолок подо мною провалился. А я черт знает как зацепился, на руках повис – и спрыгнул. Клуб-то гнилой, только сверху доски новые. А внутри – старая конюшня. Стенам, балкам, потолку лет полсотни. – Потихонечку взгляд его перекочевал с Фаи на Фаину мать, и обращаться он стал к ней. Взгляд у него был спокойный, насмешливый, его можно было бы определить как наглый. Но был Веня не наглый, потому что совсем незлой. Просто такая уж у него была физиономия: загорелая, широкая, непробиваемая. Он со всеми удобствами, широко устроился на крыльце и принялся рассказывать историю клуба «Прогресс».

Время от времени урчала Васька, и тогда Веня запихивал под рубашку Матину голову. Фая сидела с краешку на диване, потихоньку гладила Ваську, поглядывала на Веню и не поймешь о чем размышляла. Мать слушала вроде бы внимательно.