Читаем Аркашины враки полностью

Фая разглядывала темные, видимо ржавые, шляпки гвоздей, которыми была прибита фанера, пока не заметила, как одна из шляпок поползла. Поняла, что это муха. Муха доползла до сучка, просвечивающего через краску, остановилась посередине его. И тут, словно именно этой точки не хватало рисунку, Фая увидела необыкновенно живой глаз с мухой-зрачком. И сразу из пятен и фанерных прожилок возникло, словно проявилось, хитрое длинноносое лицо человека с платком на голове. Пират! Это был пират. Или старуха? И платок просто бабий? Лицо не такое уж хитрое, скорее добродушное, старушечье. Может, потому, что муха улетела. Фая осторожно передвинула голову на подушке, блики чуть сместились, и в складках платка обнаружился еще один нос, уже другой физиономии, простецкой, с полуоткрытым ртом. Пират же – или старуха – изменился до неузнаваемости. Лицо вытянулось, появились два длинных зуба, оно стало мордой, то ли лошадиной, то ли лосиной. Глаза, вначале пиратские, потом веселые старушечьи, опечалились. Появился рог, один, сломанный. Печальный лось со сломанным рогом скалил зубы и смотрел куда-то мимо простодушного толстогубого парня. Фая проследила взгляд лося и увидела темное пятно со светлым, почти квадратным пятнышком посередине. Это была лачуга, окно в ней светилось. На покосившейся крыше торчала кочерыжка трубы, легкий завиток дыма струился из нее. Фая еще подвинула голову, и только что возникший на потолке рисунок разъехался, исчез. Она потихонечку начала разбираться в новом потолочном мире – там кто-то бежал, панически подняв руки, кто-то смеялся и подмигивал. Лачуга стала дуплом дерева, лось развалился на отдельные ветки.

Потолок был похож на переливчатую пленку гигантского мыльного пузыря, он отражал что-то неведомое, далекое, живущее само по себе за пределами гримировочной, клуба, за пределами короткой Фаиной памяти. Он оказался интересней калейдоскопа – любимой Фаиной игрушки, разлетевшейся вдребезги еще в прошлом клубе. От калейдоскопа осталась горсточка цветных стекляшек. Потолок как будто был вечен. И всегда над головой. Как небо.

Лет через пять Фая обнаружит в репродукции знаменитой картины подобное небо. Женщина с ребенком стоит на облаке, у ее ног два ангелочка с темными крыльями смотрят вверх, подперев лохматые головы смуглыми руками. Вверху, в небе, светлая толпа – серо-голубые лица, фигуры. А может быть – облака. Сбоку занавес, словно дело происходит в комнате за сценой. Десятилетняя Фая уловит сходство и побежит к матери: «Смотри, это небо – потолок в нашей комнате! Как у нас!» – «Да, – ответит мать рассеянно. – Только паутины нет».

Фая не спешила вставать. Петухи всё кричали, а она смотрела на потолок, искала пирата. И не находила.

За окном было свежо и по-незнакомому, по-деревенски шумно. Кроме петухов, еще и птицы пели, и трактор где-то далеко тарахтел, и еще какой-то был гул. «Ветер, – догадалась Фая и натянула на себя одеяло. – Это деревья шумят». Не было границ у Фаиного времени, как не было границ и у Фаиного пространства. Спешить было незачем.

Она еще лежала на своем топчане за шкафом, когда раздались шаги. В сухом деревянном теле клуба все звучало совершенно отчетливо, с легким эхом: раз скрипнет – раз стукнет, и снова, и снова… И что-то такое рассохшееся, расшатанное застонало и запело совсем близко. Фая поняла – крыльцо и дверь.

Никто ничего не говорил. Потом раздался материн голос:

– Здравствуйте.

Заныло и застонало сильнее, и тот, кто скрипел крыльцом, наконец ответил:

– Это надо убрать. Пожарные этого не допустят.

Голос был женский. Фае стало интересно, чего не допустят пожарные. Она сползла с топчана и выглянула из-за шкафа.

На крыльце стоял высокий мужчина. Выглядел он внушительно. Седая голова, усы, подкрученные вверх, одна рука засунута за борт выцветшего военного кителя, в другой – палка. На ногах блестели сапоги. Вернее, сапог был один. Вместо другого сапога из черной штанины торчала металлическая труба с резиновым набалдашником.

Фая смотрела на трубу, мужчина – на Фаю. Он видел худую смуглую девочку с лохматой светлой головой, в мятом фланелевом платье, которая стояла босиком и, склонив голову набок, смотрела на его протез.

– Та-а-ак… – сказал мужчина женским голосом.

Он перестал смотреть на Фаю, вынул руку из-за борта кителя, достал карманные часы, посмотрел время, положил часы в карман. И снова сунул руку за борт кителя.

– Клуб – государственное учреждение!

После этого важного сообщения мужчина с женским голосом повернулся, встал ногой в сапоге на высокий порог и, сопровождаемый стоном крыльца, бережно перенес свой протез. Дверь за ним закрылась.

– Это кто? – спросила Фая.

– Директор.

Мать лежала на диване с папиросой в одной руке и томом Пушкина в другой. Диван был коротковат для нее – ее ноги в серых шелковых носочках покоились на кожаном подлокотнике. Мать была одета. И причесана на нелюбимый дочкой манер: светлые волосы на затылке уложены в тугой валик. Фае больше нравился узел, который мать называла кукишем. Девочка пришлепала к дивану и уселась, привалившись к материным ногам.