Читаем Аркашины враки полностью

Пятая модель «Жигулей» катит по городу. А город такой обветшалый, такой весенний и теплый, такой родной, что смотреть невозможно. Больно в груди. Чтоб не щемило сердце, Генрих закрывает глаза ладонью. Район Арточала. Почти приехали. Старая улочка, серый дом. Единственный в этом ветхом районе дом сталинской постройки. Генрих открывает бумажник, в нем одна-единственная бумажка. Кричит шоферу:

– Тормози! Пятерки хватит?

– Слушай, друг, какая пятерка! Бензина не купишь, в пять раз переплачиваем!

Генрих хлопает по карманам, бренчит мелочью, отдает всё, что находит – центы, франки и драхмы. Сообщает:

– Сдачи не надо.

Идет к обшарпанному подъезду. У него иссякают силы, он хромает все сильнее, ноги подкашиваются. Генрих машинально лезет в почтовый ящик с оторванной, болтающейся дверцей – там пусто. Лифт грохочет.

У двери в квартиру Генрих лезет в карман и задумывается: «Можно сделать ледяной ключ. Пантомима Приезд-отъезд. Я приезжаю… достаю из кармана ледяной ключ…» И он действительно достает из кармана большой ледяной ключ. «Вот так… Ключ тает, тает, тает…»

С ледяного ключа каплет вода.

Очнувшись, Генрих достает связку обычных ключей, позвякивает ими, приваливается к двери, как к родной бабушке, дверь с нежным скрипом приоткрывается. В неё вначале заглядывает, потом входит хозяин. Ставит сумку и сразу, не раздеваясь, идет к телефону, тому самому. Красному, лживому, подлому. Не стоит ему доверять. Но Генрих снимает трубку. Гудит зуммер. Генрих бросает трубку, садится на диван, осматривается.

Двухкомнатная квартира артиста филармонии похожа на номер полулюкс в европейской гостинице в две звезды. Даже немного лучше – на столе в гостиной свежие цветы в вазе, рядом стопка газет и журналов, сверху оплаченные телефонные счета.

Звонит телефон. Генрих выжидает несколько секунд, снимает трубку и все равно молчит. В трубке женский голос.

– Алло! Алло!..

– Да.

– Генрих, ты приехал!

– Ия, девочка, здравствуй. Я только что вошел. У тебя космическое чутье.

– Что-что?

– Я говорю – нюх у тебя, чутье космическое. Я только что…

– С приездом тебя, Генрих.

– Спасибо. За цветы спасибо. И вообще… – Он перебирает счета. – За телефон заплатила, умница!.. Я уж думал его отключили. Как у тебя с деньгами? Я сейчас на мели.

– Что ты, Генрих! Ты лучше загляни в холодильник. Там для тебя сюрприз.

– Угу…

Генрих резко встает и хватается за колено. Тащится на кухню, открывает холодильник. Там фрукты, сыр, коньяк. Возвращается к телефону с бутылкой в руке.

– Ия, родненькая, ты прелесть!

– Я все правильно сделала?

– Да! Только коньяк можно было не ставить в холодильник.

– Ну прости.

– Прощаю. Ты прелесть.

– Если что – позвони. Я дома!.. Пока.

Короткие гудки. Генрих вешает трубку. Осторожно садится, ставит коньяк на стол, закатывает просторную штанину. На разбухшем колене ссадина. Генрих открывает бутылку, наливает коньяк в ладонь, смачивает колено. Морщится от боли, пьет из горлышка. Звонит телефон. Генрих поперхнувшись ставит бутылку, выжидает, осторожно поднимает трубку.

– Алло.

– Генрих, это опять я. Забыла тебе сказать: среди газет на столе есть письмо… Ты как?

– Я в порядке.

Вешает трубку. Расшвыривает газеты. Находит письмо. Осматривает конверт. Обратного адреса нет. Генрих берет бутылку и идет с письмом в спальню. Отпивает глоток, ставит коньяк на столик перед трюмо, прислоняет к бутылке конверт. И, как подкошенный, валится на широкую кровать.

Смотрит в потолок. Говорит неизвестно кому, раздраженно:

– Зачем мне твое письмо без обратного адреса?!

И слышит ответ:

– Ты что-то сказал?..

Это голос Марии. В спальне темнеет. Генрих осторожно поворачивает голову. На его плече голова Марии.

– Нет, ничего.

Они лежат, оба в пальто, на узкой короткой кушетке в маленькой темной гримуборной. За стенкой голоса, музыка. Генрих пытается поцеловать Марию, она отворачивает лицо.

– У меня губа треснула. Я простыла.

– Ты опять купалась?

– Да.

– Но ведь осень. Понимаешь – осень. Октябрь кончается, вчера снег шел. Море ледяное. Ты – морж? – Генрих пытается заглянуть в глаза Марии.

– Не знаю. У нас в речке Каме в июле холодней.

Генрих обнимает Марию, целует волосы, глаза, осторожно – губы. Отстраняется от нее, садится, мрачно оглядывает комнатушку.

– М-да… – Смотрит на Марию. – Стели постель.

– А где?

– Откуда я знаю!..

Они лежат на полу на покрывале, снятом с кушетки, укрывшись большой пляжной простыней. Лежат плечом к плечу.

Она говорит:

– Странная вышла у нас история.

Генрих осторожно поворачивает голову, чтобы увидеть лицо Марии. Видит близко влажный глаз, бровь.

– Это не история. Это роман.

Закрывает глаза.

Он спит. Спит в своей спальне, лежа поперек широкой кровати, в пальто и в ботинках, с засученной выше колена штаниной. Звонит телефон. Генрих с трудом просыпается, с трудом понимает, где он. Встает и идет в гостиную. Телефон, не дождавшись, замолкает.