Читаем Аркашины враки полностью

В это время Фая лежала, пытаясь зарыться в тряпье, и страшно мерзла. Ее трясло, зуб на зуб не попадал. С той секунды, как над ее головой, чуть в стороне, будто ножом полоснуло – вскрылась ослепительно-белая, почти синяя, как вспышка молнии, щель между половицами – с этой самой секунды она начала забывать сегодняшнюю ночь и последние дни перед праздником. Так гуляет тряпка по исписанной школьной доске. Нет, не тряпка и не по доске!. Через много лет по телевизору, во время трансляции хоккейного матча, Фая увидела машину, похожую на утюжок. Машина поплыла по искромсанному, измученному льду, оставляя за собой гладкую дорожку, подернутую тонким слоем воды. Крошево хоккейного поля плавилось, порезы зарастали молодым, ничего не помнящим льдом. Через несколько минут и следа не осталось от первого тайма.

Когда Веня нырнул в черный провал дыры, царапаясь обо что-то и чертыхаясь, выпихнул оттуда Фаю, к ней потянулось сразу несколько рук, ее подхватили, поставили на ноги. Фая увидела смеющиеся знакомые лица, услышала голоса – крикливые, деревенские, с похмельной сипотцой. И откатилось назад, исчезло то, что произошло с нею – почти смерть или догадка о смерти, какая-то окончательная беда, в которую ее занесло неведомо как. В глазах людей, смотревших на нее, в глазах Хамидки, братьев Плешковых и Рудометовых, Генки Колотова, Гали Шарафутдиновой, Вениной тещи, в глазах старых и молодых все это казалось чем-то простым, что бывает в жизни. Бывает, это кончается плохо, а бывает, что обходится. Сейчас вот обошлось, и всем было весело и даже смешно.

Одной Хамидке хотелось расспросить Фаю подробнее – как там насчет Шайтана и Сабы. Но Фаей уже завладела мать, она прижала ее к своей серо-зеленой кофте, густо пропахшей за сегодняшнюю ночь табаком, и вела, почти тащила в гримировочную. Фая дрожала, ее бил озноб, лоб горел, а в глазах стояло что-то такое, чего мать пугалась больше высокой температуры. Вслед за Фаей из дыры вылез Веня. И не один, с котенком. Веня вытащил его на свет божий за шкирку, но света котенок не увидел, потому что был еще слепой. Он понапрасну открывал розовый рот, писк у него уже не получался, он беспомощно висел, растопырив полосатые лапы. Мордочка у котенка была белой, но на розовый нос наползало небольшое серое пятно, похожее на штопку. За это пятно его так потом и назвали – Штопаный Вася. Он оказался котом.

Котенка выходила тетя Нюра. А в гримировочной, за шкафом, мать выхаживала Фаю. Фая долго болела и еще дольше выздоравливала. Вначале у нее оказалась ангина, а потом получилась корь. И опять, как в предпраздничные дни, она не понимала, день на дворе или ночь, и только репетиции духового оркестра за стеной вносили поначалу ясность, но потом все окончательно перепуталось, потому что в декабре Бржевский окончательно бросил пить и стал проводить репетиции утром и вечером. Уже дважды в день труба за стенкой выводила «Не плачь, не горюй и горьких слез не лей». От этого дни стали коротенькими, но их оказалось вдвое больше. Фая стала уставать от блаженства, каким ей вначале казалась болезнь, от белых простыней и тихих разговоров с матерью, от звуков кино, от мурлыканья и тепла маленького котенка в ногах, от стука ходиков на стене, от занавешенного окна. Ей хотелось выздороветь.

В декабре Фая заговорила с матерью о Ваське. Она спросила про котенка: «Это ее сын?» – «Да»,– ответила мать. «Не похож». Фая гладила котенка между ушами, торчащими еще совсем по-детски, в стороны. И хвост у него еще был короткий, почти треугольный. И все-то он норовил пососать, к простыне присасывался, урча и перебирая лапами. «А я слышала оттуда, как ты звала нашу Ваську, когда он пищал». Мать кормила Фаю бульоном, ложка остановилась на весу. «Что же ты не отозвалась?» – Мать смотрела в яркие, казавшиеся большими на похудевшем лице, глаза. Фая перевела взгляд на котенка. «Ты ведь не меня звала, а Ваську…» Мать донесла ложку до Фаиного рта, влила бульон и перевела дух. «Ворона ты, Фаечка. Дитя не плачет – мать не разумеет. И плакать надо уметь вовремя, и просить, и объяснять…»

Она знала, что напрасно это говорит, что этому не научишь, как не научишь любить или не любить грозу. И у Фаи еще родится когда-нибудь дочка, и, на кого бы она ни была похожа глазами или носом, у нее тоже будет заклинивать голос, когда придется что-нибудь действительно нужное попросить. Еще Фаина бабушка Зина, сокрушаясь, говорила когда-то: «Что просить-то? Выпросишь, как выбросишь, только вещь испортишь». Какую такую вещь, о чем она тогда сокрушалась?..

«А Васька никогда уже не придет», – сказала Фая, гладя котенка между ушами. Она как будто точку какую-то поставила у себя в душе.