Читаем Арена полностью

За столом сидело человек двадцать, «это Макс!» — прокричал Снег, все ответили вразнобой: «привет, Макс, здравствуй, Макс»; официально представился только один — худенький подросток, чуть старше их со Снегом, светловолосый, сероглазый, в сером красивом костюме, в сером свитере, «слава тебе, безысходная боль…» — машинально вспомнил Макс, «Стефан ван Марвес», — церемонно произнес подросток, пожал ему руку своей: чистая, белая, худая, прохладная, словно раннее утро; Макс подумал: «потомок такого же, как я, вымирающего дворянского рода»; оказалось, это парень Капельки, одноклассник, от которого она была беременна; Рафаэлей же видно сразу — они были все очень красивыми, шумными, пестрыми, Максу казалось, что он попал на городской летний пляж. На ужин были мясные пироги — с капустой, чесноком, морковкой, перцем; сверху их можно было полить куриным бульоном, майонезом или томатным соусом — кто чем хотел; чай в чайнике заканчивался каждые пять минут, кто-нибудь постоянно бегал, ставил чайник заново — один раз даже Макс, наступил по пути на кошку, она не взвизгнула, а просто сказала: «мря», Макс испугался, что та — беременная, но оказалась — другая, рыжая с черными подпалинами; кошек в доме Рафаэлей было бесчисленное множество, кошек и собак они любили, как и детей, как жизнь вообще.

— У тебя здорово, — сказал Макс, когда они были уже в замке, перелетели по воздуху из комнаты Снега, увидели по дороге Рим и Петербург, колдовские города, приготовили салат из курицы, сыра, шампиньонов, оливок и зелени; Макс сказал, что салат называется «Тоска», как опера; сидели у камина, на мягкой медвежьей шкуре, которую Макс притащил из библиотеки; блики огня играли на их лицах, огромная тишина за спиной, на коленях — салатники, салфетки. Снег перестал есть, задумался, сцепил пальцы под подбородком — будто позировал Гейнсборо. Потом вздохнул и опять начал есть.

— Да знаю, но иногда хочется всех убить, знаешь, таким здоровым дробовиком, который обычно в домах загородных держат; хотя я знаю, что если у меня и случится когда свой дом — он будет абсолютно такой же: в самоделках, с разрисованными обоями и дверями, с кучей беспородных кошек, собак и детей; и всем в нем, надеюсь, будет хорошо.

— А почему у тебя в комнате такие странные книги? Я думал, раз ты любишь Маклахлана, так ты вообще ценитель прозы…

— Не, я химию люблю. И биологию. Я ведь хочу стать следователем. Вернее, не хочу, но, наверное, стану. Мне нравятся знаки, как Лэнгдону.

— Я думал, ты хочешь стать композитором.

— А в чем разница? Знаки повсюду.

— Гм… Ну, будешь композитором, который разгадывает преступления, — занимались же этим домохозяйки и священники.

— Или буду следователем, который сочиняет музыку, типа: «о, Дюран, а не поехать ли нам в оперу… на “Тоску”».

— Точно, на «Тоску»!